Алан метался между желанием и нежеланием принять таблетки. Снотворное помогало заснуть, но не отгоняло кошмары. Он просто падал глубоко в сон и никак не мог проснуться, мечась по постели до полного изнеможения. И если ему удавалось сбросить медикаментозные оковы, то он старался держать глаза как можно дольше открытыми, чтобы случайно вновь не уснуть.

Сосед Алана удачно сдал все экзамены досрочно и уехал домой. Теперь по ночам никто не будил его посреди кошмаров. Не было полуночных чаепитий с использованием пивных бокалов, утренних пробуждений под звуки гитары, уютного молчания, шуршания конспектов и бликов на стенах от экрана ноутбука.

От безысходности он кусал губы и прикидывал вероятность смерти от недосыпа, разрыва сердца или передозировки лекарства. Математика и статистика делали эти будни разнообразнее, но не приветливее. Некоторые подсчеты Алан приколол на булавки над постелью и разглядывал, сжимая в пальцах хрупкие капсулы с порошком.

Он запил их остывшим чаем.

Алан устроился в постели, натянув одеяло до подбородка. Он не умел молиться. И не знал, было бы это уместно после стольких лет неверия и скептики по отношению к религии. Потолок, с гуляющими по нему тенями, листки с надписями на стене, медленно поднимающаяся и опускающаяся в такт дыханию грудная клетка. Он считал вдохи.

Спустя две тысячи семьсот двадцать четыре вдоха он сел в постели, придерживая одеяло у шеи. Еще два вдоха он потратил, чтобы скользнуть к окну и открыть его, впуская в комнату ледяной воздух. От контраста температур ему показалось, что его лицо пылает. И этот пожар начинал полыхать в легких, с каждым глубоким вдохом распаляясь от холодного воздуха еще сильнее.

Тихий скулеж вырвался из него, когда висок коснулся рамы окна. Тонкое одеяло мертвым грузом упало на пол. Пальцы вцепились в подоконник. А из груди вырвались первые всхлипы, обернувшиеся беззвучными рыданиями. Они как собаки, сорвавшиеся с поводка, сшибали с ног, неслись и рвали воздух зубами на клочки.

Он уперся коленями в подоконник, пытаясь выпутать щиколотки из одеяла. Непроглядная темнота казалась мягкой губкой, которая промоет каждую рану, впитает в себя всю боль, тоску и беспокойство. Она вытянет каждый кошмар, дурную мысль и страх. Излечит. Как сито просеет его душу, извлечет все зерна сомнений. Избавит от тяжести оков, спирающих грудь.

Алан цеплялся пальцами за раму окна, заглушая рыданья ладонью. Далекий свет фонарей смазывался, дробился в осколках слез, вызывая резь в голове. Он дышал, но не мог надышаться. В голове под ритм сердца билось одно слово «вот». Оно оглушало, сливаясь с пульсом и бушующим кровотоком. Он физически чувствовал боль, что рождалась где-то под ребрами и волнами накрывала все тело, заставляя его сгорать, как живой факел.

Он смотрел в темноту, чувствуя, как печет глаза, но не моргал. Пустота заползала сквозь зрачки, ворочалась в черепной коробке, принося с собой чудовищный холод, от которого трескались кости. Она текла по его позвоночнику, заполняя каждую дыру. Выжигала все, оставляя равнодушие. Он захлебывался в ней, плакал ею. Пустота застилала глаза, растворяя абсолютно все, пожирая огонь, плоть и нервные окончания.

Пальцы обеих рук опустились на карниз, чувствуя кремообразную копоть. Он готов был завыть, не видя луны, не видя абсолютно ничего. Но он был пустотой, которая падала. Падала и не могла упасть.

Что-то коснулось его макушки, легко и невесомо взъерошило волосы, пропуская пряди между пальцев. Руки мягко легки ему на лопатки, подталкивая к пропасти, сталкивая с пыльного карниза в беззубую пасть ночи. Щиколотки окончательно переплелись с одеялом. Алан барахтался, падая в тягучую патоку с вкраплениями далеких, и от этого кажущихся ненастоящими, звезд. Он легкий, пустой внутри, ничего не осталось. Только повернуть голову и отблагодарить. Он умеет быть благодарным.

Падение медленное, растянутое на целую вечность. И эта вечность была заполнена улыбкой Ская. Он смотрел, свесившись из провала окна, и энергично махал рукой, словно отправлял в путешествие. И улыбался, широко, открыто, ярко. Так ярко, что весь звездный свет мерк. Милосердный.

Алан падал, а ночь застывала, как смола. Обволакивала его и баюкала. Весь мир остался прежним: улыбающийся Скай и его веселые голубые глаза. А он сжался в короткую миллисекунду, замерев и обрушившись сквозь время, пространство и материю. Он знал, что если окончательно упадет, то ему не хватит никакого пластыря, чтобы собрать все свои кусочки.

Сиплый вдох наполнил легкие спертым воздухом. Сердце больно стучало, как ненормальное, словно пытаясь сбежать из этого поломанного тела. Он барахтался, пытаясь выпутать ноги. Ногти царапали собственную грудь. Шум крови в ушах оглушал. Он думал, что умрет. Но секунды становились минутами. Темнота приобрела очертания собственной комнаты. Перекрученное одеяло выпустило из захвата его ступни.

Это был просто сон. Один из тех, в котором умираешь и просыпаешься. Потому что мозгу нужен адреналин чтобы взбодрить сердце, которое может остановиться во сне. И смерть кажется ему уместной. Это тело хотело жить. А Алан не хотел. Смерть казалась ему чертовки умиротворяющей. До слез обиды, тоскливого скулежа и тянущей боли за ребрами.

Алан отыскал телефон. Экран ослепил его на некоторое время.

Алан,2:57 a.m.: «Можешь прийти ко мне?»

Алан,2:57 a.m.: «Нужна твоя помощь. Срочно»

Алан,2:58 a.m.: «Ты у себя? Я могу прийти к тебе, Дерек?»

Дерек, 3:11 a.m..: «Какого черта,Алан?»

Дерек, 3:11 p.m.: «Что происходит?»

Алан,3:28 a.m.: «Мне больно, но я не понимаю почему»

Алан,3:28 a.m.: «Эта боль – нечто странное, что не могу объяснить.

Потому что болит не тело. А разум. Но разве разум может болеть?»

Алан,3:29 a.m.: «Дерек?»

Дерек, 3:29 p.m.: «Что?»

Алан,3:29 a.m.: «Мне страшно, Дерек»

Алан,3:29 a.m.: «Мне плохо. Очень плохо»

Дерек, 3:29 p.m.: «Иди спать, Ал»

Алан,3:33 a.m.: «Жизнь это страдания, постепенно переходящие от максимума к минимуму – это закономерно. Но они никогда не заканчиваются, просто меняют форму. В такие моменты я понимаю, что жизнь придумывалась не для таких, как я. Нервных, чувствительных и вспыльчивых, каких бы то ни было еще.

Которые не умеют бороться, которые боятся или просто

не хотят этого делать. Которым нужна волшебная кнопка,

которая закончит все: хорошее и плохое.

Потому что не бывает хорошего без плохого.

Потому проще отказаться абсолютно от всего,

чем страдать ждать и ждать призрачного счастья.

Почему нельзя обойтись простым покоем и не платить за него так много?»

Алан,3:58 a.m.: «Оно того не стоит, Дер.

Жизнь не стоит того, чтобы ее проживать. Это больнее,

чем все ее волшебство»

Алан,3:59 a.m.: «Я думаю, что завтра я проснусь,

и все опять будет в порядке, это помогает засыпать и жить. Я проснусь, и все будет как надо»

Алан,4:02 a.m.: «Все в порядке, Дерек. Я в норме»

Алан,4:02 a.m.: «Прости»

Алан стер слезы футболкой. Он дышал через рот, пытаясь перестать вздрагивать и икать. Он чувствовал себя глупо, словно бы только что пытался влезть в старые кроссовки на два размера меньше, из которых он уже давно вырос.

Он грубо стянул промокшую от пота и слез футболку, царапнув себя по ребрам, откинул в дальний угол, упрямо завернулся в колючий плед, уставившись в пустую постель соседа. Общежитие спало. Тишина сдавливала его, как промышленный пресс.

Среди коллекции пачек сигарет у окна он отыскал открытую. Долго крутил в пальцах, сжимая фильтр и царапая табак. Закурил, не чувствуя вкуса дыма. Глаза щипало. От слез, дыма, холодного воздуха.

Ноутбук загружался с характерным гудением взлетающего самолета. Кулер гонял воздух. И Алан действительно беспокоился, что соседи из комнаты снизу придут к нему на разборки из-за ночного шума. Устроив подбородок на коленке, он пододвинул компьютер к себе, насколько позволял провод зарядки.

Интернет был волшебством, вот что он считал. Это доступ к практически неограниченному количеству информации. И всей жизни не хватит, чтобы просмотреть все самое интересное, важное и прекрасное. И Алану от этого становилось физически больно. Потому что у него были все возможности и ресурсы прикоснуться к прекрасному, но только не было времени. Время всегда играло против людей. Опыт был не на стороне человечества.

Бессмысленное блуждание по сети привело Алана на Фейсбук. За несколько месяцев, что они были знакомы с Элионором, он так и не узнал его номера телефона, но нашел все его профили в социальных сетях. Их было не слишком много, но все, кроме странички на Фейсбуке, были заброшены уже несколько лет. Она лежала в закладках. Там не было фамилии только прозвище «Охренительно_Чудесненький*». И Алан никак не мог объяснить, почему так и не добавил его в друзья. Элионор тоже не беспокоился по этому поводу. Возможно, он не хотел пускать его в ту часть своей жизни, где не было ментальных несовершенств и напрягов.

*FuckingFabulous – парфюм Тома Форда с провокационным названием из гей-сленга из коллекции весна/лето 2018

Алан бесцельно бродил по его странице, оправдывая себя тем, что Элионор живет насыщенной жизнью, и это подбивает самого Ала двигаться вперед. Но на самом деле ему просто нравилось смотреть на такую многогранную жизнь Эля. На своей странице, тот выкладывал забавные переводы польских фразеологизмов, шутки и статьи для переводчиков, куски лекций по социологии, что посещал, фотографии своих поделок с занятий лепкой, фотографии из приюта с расписаниями мероприятий и дней открытых дверей.

За последние полгода Элионор сменил три подработки. Последним местом была работа в кофешопе. Он забавно смотрелся в рабочем фартуке и бейсболке, которую он носил задом наперед. Были фотографии с открытия новой точки, тренингов. Несколько статей об истории возникновения кофе, заметок Элионора о том, как сложно рисовать на кофейной пенке. Он жаловался, что из-за множества различных способов приготовления кофе с использованием различных добавок, люди забывают настоящий вкус благородного напитка.

Ниже были записи об уютном обществе художников, что приютили его в качестве натурщика для нескольких классов с разными уровнями сложности. Алану нравилось это время. Потому что Эль наслаждался каждым часом. Это было видно в его постах. И Ал тоже наслаждался. Он открыл первую фотографию. На общем фото молодой мужчина сверкал улыбкой среди взрослых, таких же улыбчивых, людей. Он приблизил изображение, на заднем фоне виднелись скрученные ватманы и громоздкие мольберты, на стенах были развешены готовые работы: портреты в акварели, наброски углем и пастельными мелками. Дальше были фотографии законченных работ. Таких разных и непохожих, но везде Алан угадывал черты Элионора.

Вот характерная поза мыслителя, в которой застыл Эль с серьезным лицом, пока кто-то снимал всю студию. Вот Элионор кокетливо подмигивает в камеру, красуясь тугими кудрями и золотистым венком на макушке. Одно плечо оголено, а на другом сверкает от вспышки красивая фибула, держащая его тогу. Мужчина был слишком харизматичным для позирования, не мог долго оставаться в одном положении. Фото и видео ему больше подошли бы.

Дальше шла серия фотографий вместе с учениками и их полотнами. Элионор обнимал их за плечи и ослепительно улыбался. На других фото он удивленно таращился на бумагу, где его карикатура богемно лежала на диване, в одной руке взвешивая кубок, а в другой виноградную гроздь. Самые пикантные места на фотографиях он прикрывал ладонью, закатывая глаза.

И Алан смеялся, когда рассматривал эти кадры. Он был благодарен фотографу, который сделал все эти качественные снимки, позволяющие приблизить и увеличить детали. Различить каждую тень в уголке его улыбки, каждый полутон эмоции.

Зимой Элионор работал фокусником в ТЦ. Он был очаровательным мимом с нарисованной улыбкой и ромашкой на щеке. Подавляющее большинство фотографий того времени были сделаны на фоне магазина детских игрушек, вместе с детьми, работниками зала и художниками по аквагриму. И везде он был счастливым. Это читалось по улыбке, выражению глаз, движениям.

К семи утра Алан добрался до конца его страницы. Там были фотографии из США, из первого университета. Многочисленные друзья, с которыми он зависал в различных местах. Первые фото-отчеты и прогулки по Лондону, заполненные недоумением и тоской по дому. Фото, на котором Элионор стоял между, вероятно, своими родителями в мантии и шапочке, с дипломом в руках. Он защитил степень бакалавра. Вереница вечеринок. И Ал чувствовал себя опустошенным, словно это именно он делился частичками своей жизни, распылял все это счастье и свет глаз. Он бы не смог так. Он мог рассказывать только про боль. И от этого все чаще думал, что сломан именно он, а не мир.

 

❋❋❋

Элионор появился в сквере неожиданно. Алан никогда не спрашивал, как тот находил его вне кампуса. Возможно, у него были связи или особое чутье. Мужчина пересек аллею, затянулся в последний раз и выбросил сигарету в урну.

– Привет.

Он опустился рядом на скамейку, не отрывая от него взгляда.

– Привет, – Алан заложил книгу обрывком чека. И Эль устроил поверх нее красиво упакованную коробку.

– Что это? – Алан хмурился и вертел ее в руках. – Я что-то пропустил?

– Рождественский подарок, – Эль беззаботно пожал плечами, кривя губы в обворожительной мягкой улыбке.

– Но сейчас июнь, – заторможено ответил парень, поднимая глаза от пестрой оберточной бумаги и банта.

– О, мне это известно, поверь, – хохотнул мужчина, округляя глаза. – Просто захотелось подарить тебе подарок. Мы же не были знакомы перед Рождеством, да? Так что считай это моим запоздалым подарком.

– Слишком запоздалым, – пробормотал Ал. – Ты не мог найти другую причину сделать мне сюрприз? – хмыкнул он, распутывая упаковочную ленту. – Поэтому выбрал Рождество? Твой любимый праздник? – он поднял серьезный взгляд.

– Да, всегда был. А я рождественский подарок этому миру, – улыбка у Эля была ласковой и мягкой, согревающей как свет от горящего камина.

– У тебя день рождения в Рождество?

­– Нет, – он мотнул головой и фыркнул. – Но мне нравится считать, что это так.

– У деревьев, произрастающих на одном гектаре земли, площадь листьев составляет восемь-десять гектаров, – морща нос, пробормотал Ал и оглядел парк. – Как думаешь, считается одна сторона листа или два? – он прищурил один глаз.

– Неужели ты чего-то не знаешь? – усмехнулся Эль, глядя, как тонкие пальцы Алана распускают ленту банта. Он закатил глаза и простонал.

– Представь себе, да.

– Это нормально. Это делает тебя обычным человеком. И я думаю, что с одной.

Алан снял крышку. Внутри, среди бумажной мишуры лежали мешочки с вышитыми этикетками. Зеленый чай. Мелисса и имбирь. Липа и ананас. Манго и розмарин. Молочный улун. Ромашка и лайм. Персик и барбарис. Яблоко и черешня. Десяток тканевых мешочков с затягивающейся горловиной. Различные вкусы и сорта. Ал улыбнулся, вдыхая аромат.

– Спасибо, – он посмотрел в его глаза и вернул крышку на место. – Это действительно классно. Некоторые сорта чая содержат больше кофеина, чем кофе. Великобритания занимает чуть больше двух процентов от мирового экспорта чая. Не то, что бы чай взращивался на наших промозглых полях, – он шутливо сощурился. – Скорее, это купаж и ароматизация чая, уже прошедшего изначальную обработку.

Эль смотрел на него, сидя в вполоборота и закинув руку на спинку лавочки, и улыбался. Подросток жмурился и перебирал пальцами ленту.

– У тебя под глазами не то, что мешки, там озера грусти, в которых можно утопиться. Ты выглядишь ужасно, – задумчиво протянул Эль, разглядывая темные синяки под глазами, но увидев хмурый взгляд Ала, поспешил добавить. – Хотя, если бы снимался в ужасах и других подобных фильмах, то – да, ты бы играл там главную роль. У тебя снова бессонница? Ты принимаешь таблетки?

– Нет, все в порядке, – Алан потер лицо, словно бы это помогло ему как-то взбодриться, прижав книгу и коробку к груди, он поднялся. – Не хочешь зайти за кофе?

– О, да, вижу, как все в порядке, – с сарказмом протянул Элионор, растягивая гласные. Он поднялся вслед за ним и пристроился рядом, задевая его плечо своим. – Что-то происходит?

– Ничего.

– Ложь, – пропел Элионор, обгоняя Алана и разворачиваясь к нему лицом. Ала всегда напрягала эта особенность молодого человека. Он боялся, что тот обязательно врежется во что-то спиной. Но такого еще ни разу не было. – Вторая попытка.

– Просто… – начал Алан, – просто такое чувство, что я себе не принадлежу. Внутри все зудит.

– Сколько по шкале тревоги?

– Девять.

– Из десяти? – он вздернул брови и мягко улыбнулся, склоняя голову набок.

– Пяти, – фыркнул Ал, закатывая глаза.

Элионор проглотил свою реплику, что с ним не часто встречалось.

– Принести тебе кофе?

– Помолчим?

Эль кивнул, кусая губы. Алан убрал все вещи в рюкзак и сцепил пальца, чтобы как-то занять руки.

– Что случилось? – спросил мужчина через некоторое время.

– Концепция «мир как тест». Вычеркиваешь правильные варианты. Живешь по неверным ответам, – Алан истерически усмехнулся и спрятал лицо в ладонях. – Я в порядке, – он глубоко вдохнул. – О, боже, нет. Я чертовски далеко от этого слова.

Мужчина ждал, пока он вновь начнет говорить.

– Мой сосед сдал все экзамены досрочно.

– Да? Тебе стало завидно? – светлая бровь изогнулась под немыслимым углом. Незлобная ухмылка искривила губы.

– Нет, – помотал головой Ал, хмурясь. – Мы с братом всегда были вдвоем. Я никогда не был один. А теперь нет. Не могу заснуть один. А в последнее время мне снится мертвый друг, который выталкивает меня в окно, – он сглатывает и улыбается, прикрывая глаза, словно боясь, что сейчас расплачется, – и я ему за это благодарен.

– Приходи ко мне, – Элионор тронул его за руку, заглядывая в лицо и замечая в нем удивление. – Серьезно. Я живу в блоке с дипломниками. Их сутками дома не бывает, – закатил глаза молодой человек. – Ну, как? Придешь? Давай. Пошли за твоими вещами.

– Но…

– О, мой бог, помолчи немного, – протянул Эль, хватая его за руку и утягивая в сторону выхода из парка.

У Элионора быта точно такая же стандартная комната, как и у Алана. Только окна выходили на другую сторону, на этаже было пустынно и как-то уныло. Голые стены и информационные доски, чистая площадка перед лифтами и прозрачные стекла на лестничных пролетах. В мансарде в конце коридора было несколько плетеных кресел, пара скамеек, застеленных пледами и подушками, крупные кадки с комнатными деревьями, где в земле там и тут торчали пустые ручки и обломки карандашей. На низком столике из паллетов стояла большая пепельница. Несколько одноразовых зажигалок в пластиковом корпусе лежали там же, разрисованные и наполовину пустые.

Алана поражал этот этаж, отведенный для старших курсов. Казалось, что это была совсем другая реальность: другие правила и другие нравы. Последний этаж отличался от остальных, отсутствие контроля не мешало комфортной жизни, а скорее создавало дополнительный уют. Прибежище для романтиков, которые свободно могли выйти в три утра на лестницу, закурить или сыграть что-то на перилах, или уйти в мансарду, чтобы почитать при свете ночника. Никто не будет жаловаться, если голышом пробежишь с одного конца этажа до другого, распевая гимн Ирландии.

Комната казалась больше из-за того что не было никаких штор или занавесок, только белые металлические горизонтальные жалюзи. Две стандартные кровати стояли друг напротив друга, платяные шкафы были сдвинуты, как и столы – они стояли у окна, идеально попадая под естественное освещение. Открытые полки были наполнены личными вещами: учебники, тетради, стеклянные пузырьки с духами от «CALVINKLEIN», «LACOSTE», и «PACORABANNE».

Алан приподнял брови. Мальчик явно не бедствовал.

Алану показалось странным, что была такая чистота и порядок – Элионор был ураганом.

– Там змея, – он повернулся к Элионору и указал рукой на стол. Белая змея, спала на широком плафоне лампы, почти сливаясь со светлым гладким металлом. Хвост изящно, но в тоже время опасно обвивал кривую ножку. – Твоя?

Молодой мужчина настороженно замер на какое-то время, а потом отмер и протяжно застонал, запрокидывая голову и безвольно опуская руки.

– Вот дерьмо, – прошипел он сквозь зубы, направляясь к представителю пресмыкающихся. – Матиас, – заорал Эль, бережно снимая пригревшуюся змею. Она выглядела сонной и недовольной. Небольшой язычок то и дело пробовал воздух на вкус. Тело обвило запястье Эля, словно змея приняла руку за корягу. Продолговатая голова устроилась на сгибе между указательным и большим пальцами.

Алан стоял на месте и только с интересом смотрел, как парень ходит по комнате, пытаясь дозвониться до кого-то.

– Маленький ублюдок, – злобно цедил Эль, в очередной раз проходя мимо Ала. Он нервно размахивал рукой, на которой уютно устроилась змея. И каждый раз, когда представитель дома серпентов оказывался в непосредственной близости к Алану, тот осторожно тянул к ней руку, с легким любопытством и испугом старался дотронуться до гладкой головы пальцем, но не успевал. Элионор метеором носился из одного угла комнаты в другой. – Ну же, возьми трубку, черт тебя дери.

– У тебя тут все так аккуратно, что не верится, что ты здесь живешь, – произнес Алан, когда мужчина убрал телефон от лица и небрежно кинул его на постель.

– Мой сосед очень трепетно относится к порядку, поэтому за пять лет я научился уважать его желания.

От двери послышалось насмешливое фырканье:

– Что великий и ужасный король этой преисподней хочет от простого смертного?

– Матиас, – зашипел не хуже змеи мужчина. – Ты совсем обнаглел? Твой змей обитает в моей комнате. Мне уже надоело отдирать его от лампы. Следи за своим молочником, иначе кто-то из ребят отдаст его корейцам из четвертого корпуса.

– Элионор, – простонал стройный длинноногий парень. – Я не виноват, что твоя комната нравится ему больше.

Парень, которого Эль называл Матиасом, был высоким, намного выше Алана, и жутко худым. Казалось, он был раза в два тоньше и без того хрупкого Ала. Короткие волосы были аккуратно уложены, а яркие голубые глаза располагали к себе. Черты лица были плавными и притягивали взгляды. Молодой человек бережно, словно ребенка, распутал своего питомца, все время что-то ласково нашептывая ему.

– Пошли, малыш, – он прикоснулся своими идеальными губами к голове змеи и только сейчас заметил Алана. Тот все время молчал и только наблюдал. – О, привет. И всем пока. Элионор, спасибо, – он улыбнулся ему, а потом повернулся к Алану и с серьезным видом произнес. – А ты милый.

Когда за Матиасом закрылась дверь, Эль устало опустился на свою кровать, закрывая лицо ладонями в молитвенном жесте.

– Только что ты познакомился с одним из моих соседей по блоку. Матиас. Его змей регулярно сбегает из террариума и приползает на мою лампу. Я уже с этим смирился. Змея зовут Гай, просто он может спать и переваривать пищу одновременно. Иногда я жалею, что Гай совершенно безобиден и не ядовит.

– А он красивый, – выдавил Алан. На него скептически уставились. – Ты не понял, я о змее. Гай красивый для змеи. Раньше меня немного пугали любые серпенты. Этот вроде ничего, по крайней мере, лучше людей.

Элионор улыбнулся.

– Матиас хороший. Но иногда его бывает слишком много, включая его змея, смех и пивные бутылки.

– И часто вы располагаете пустыми пивными бутылками? – поинтересовался Алан, устраиваясь на заправленной постели, что выделил ему Эль.

– Слишком часто, чтобы это никак не отразилось на человеческом теле в будущем, – тихо пробормотал мужчина.

Алан разглядывал его. Элионор в своей среде обитания, на своей территории. Расслабленный, ленивый хищник. Ласковый и не внушающий страха. Сам же Алан ощущал себя ребенком, которого на каникулы отправили к дальним родственникам. Будоражащее приключение, обещающее море положительных эмоций и ленивых улыбок. Парень обнял подушку, пряча улыбку, неожиданно наползшую на лицо. Внутри у него что-то ломко вскрикнуло, дыхание перехватило. Лицо крепче вжалось в душистую наволочку, пытаясь спрятать неожиданные слезы и заглушить всхлип облегчения.

Парню потребовалось около часа, чтобы привести себя в состояние равновесия. Внутренний ребенок восторженно носился вокруг воображаемого Элионора и периодически дергал его за руки, чтобы засыпать потоком слов благодарности. Алан сморщил нос, щурясь сквозь мутную дымку полусна:

– Мы так и будем сидеть взаперти?

– И это спрашивает главный социофоб этого университета? – закатил глаза Эль. – Можем выбраться до ближайшего супермаркета, а потом ты приготовишь нам что-нибудь вкусненькое.

– Почему я? – нахмурился Ал. На лбу у него пролегла очаровательная морщинка. – Ты старше и усидчивее. К тому же ты совсем недавно пытался убедить меня в том, что ты не такой уж и беспомощный.

Элионор взглянул на него. Пронзительный взгляд сочетал в себя насмешку и интерес: так старшие смотрят на молодняк, чувствуя, что тот еще недостаточно окреп, но уже делает определенные успехи. Вокруг глаз мужчины собрались тонкие ниточки морщин.

– Пирог с почками? Куриные сердечки к пасте? Это не совсем то, что я умею готовить, – покачал головой он. – Могу паэлью сделать. Но для этого нам все равно придется выйти и дойти до магазина.

Алан хмыкнул. В животе у него заурчало, и Элионор рассмеялся, стукнув себя ладонью по колену. Парень смущенно улыбнулся.

– Твой желудок решил все за тебя, – фыркнул Эль, стаскивая парня с постели. – Идем, золотце.

– У вас новые плиты на кухне!

Элионор рассмеялся на возмущенный вопль Алана. Он помог ему промыть овощи и рис. Принес масло и дополнительные миски, заодно прихватил с собой портативные колонки для смартфона.

Tengolacamisanegraporquenegratengoelalma*,– пропел мужчина, оставляя технику на подоконнике и включая музыку. – Не возражаешь против музыки?

*Juanes – La Camisa Negra; на мне черная рубашка, потому что у меня теперь черная душа

– Мы будем танцевать самбу? – хмыкнул он. – Ча-ча-ча?

– Если захочешь, – пожал плечами Эль, прикрывая глаза. Он чуть покачивался в неловком танце, помахивая футболкой, зажатой в руке.

– Это очень эмоциональный танец, – сухо заметил Ал, разделывая помидоры. – Экспрессивный.

– Боишься, что тебя на него не хватит? – оскалили зубы мужчина. Он быстрым движением прижался к Алу, хватая за руки. Глаза озорно прищурились, а губы растянулись в усмешке. Тонкие пальцы мягко помассировали затылок, а потом надавили, заставляя склонить голову. – Я поделюсь с тобой эмоциями. Нам с тобой на всю жизнь хватит. Ты же меня знаешь.

– У меня в руке нож, Эль, – закатил глаза парень, отступая к разделочному столику.

– О боже, ты такой суровый. Скажи это еще раз, но грозно и горячо, как в немецком порно, – он поиграл бровями.

– Эль! – простонал он, а потом рассмеялся. – Черная футболка.

После готовки и позднего ужина Алан с улыбкой наблюдал, как Элионор моет посуду, прибирает весь бардак, дурачится под музыку, словно это самый обычный вечер, словно они всю жизнь делят такие вечера на двоих.

У Элионора не было ночников, жалюзи погружали комнату в непроглядный мрак, который можно было черпать ложкой и втирать в тело, чтобы раствориться в нем, как в черной дыре. Оглушающая тишина создавала ощущение умиротворенного упокоения, мягкой ласковой, словно пушистый котенок, смерти. Алан барахтался в бесконечном и невесомом одеяле, ощущая себя перышком, которое никак не может замереть из-за дыхания вселенной.

– Ты вертишься уже час с лишним, – пробормотал Эль в подушку. – Ты голоден?

– Чай с коньяком, плед и сигареты.

– В блоке не курят, Алан, – громко расхохотался Элионор, шурша одеялом.

Парень закатил глаза и пробубнил:

– Тогда просто чай. Нет, чай и шоколад. У тебя же есть шоколад? – взволнованно спросил он, хмурясь.

– Да. Что случилось?

– Знаешь, кошки тоже скребутся в окно, когда видят, как падает снег за окном. Они наворачивают безумные круги по подоконнику, упираясь мягкими лапами в стеклопакет. Наше отличие в том, что я могу открыть окно и выйти. Только не приземлюсь на четыре конечности, сделав в воздухе сальто.

– С чего такие мысли?

– У меня просто такое настроение, – пожал плечами Алан.

– Окей, значит наши настроения всегда в противофазе. И это означает, что сейчас у тебя депрессия. Или ты на что-то обижен.

Алан рассмеялся, покачивая головой:

– Если бы за каждую обиду давали участок земли размером с цент, то у меня была бы уже Аляска.

– О, нет, – простонал Эль. – Неужели ты такой обидчивый?

– Я такой ранимый, – легкая улыбка тронула его губы. – Ты знал, что королева Великобритании – законная владелица одной шестой части поверхности земной суши?

– Это…занятно, – фыркнул Эль, подбирая слово.

– Смотрел фильм «Библиотекарь*»?

*Библиотекарь (The Librarian) – серия фильмов о Библиотекаре, охраняющем древние магические реликвии в старинной библиотеке

– М, там о мужике, который работает в волшебной библиотеке?

– Да. Так вот, мне кажется, что я как тот самый мужик, готов вечно учиться, лишь бы только не выходить во взрослую жизнь.

Элионор рассмеялся:

– И сколько образований хочет получить мальчик-одуванчик?

– Пока не надоест, – пожал плечами Ал, взбивая подушку и вновь кутаясь в одеяло.

– Никак не можешь заснуть. О чем ты думаешь? – Элионор повернулся набок, подпирая голову ладонью. В темноте невозможно было разобрать выражение глаз и лица. Но Ал по голосу слышал, что тому действительно было интересно.

– Все, что мы видим вокруг, расширилось из предельно разогретого грейпфрута 13,7 миллиардов лет назад. Представь грейпфрут, который весит столько же, сколько вся Вселенная, и разогрет до миллиардов градусов.

– Не могу. Сложно.

– Зато ты будешь крепко спать.

– Так тебя пугает какой-то жалкий грейпфрут? – с сарказмом протянул Элионор.

– Он не пугает, – Ал мотнул головой.

 

❋❋❋

Мягкий, слегка мутный утренний свет придавал архитектуре романтичное настроение, настраивая на особую волну. Алана смущала все эта ситуация целиком: когда музыка, его ощущения, настроение и впечатление от увиденной картинки вызывали в нем гамму чувств, которую он не мог контролировать или описать в полной мере. Он мог только ощущать ее, чувствуя себя сосудом, внутри которого помещен маленький солнечный свет.

Вывеска кафе общепита в утреннем солнечном тумане казалась открыткой с какой-нибудь автозаправки: красивые текстуры, вкусные цвета, свежесть и озорство.

Алан обжег кончик языка вишневым пирожком. Горячий кофе только усилил неприятнее ощущения. МакКензи, с которым у него были совместные лекции по физике и математике, сочувствующе глянул не него, продолжая дуть на собственный пирожок.

Аудитория была открыта. Мартинез подмигнул Алану и кивком головы предложил сесть рядом. Он был одним из немногих, кто относился к Алу без пренебрежения. Иногда они выполняли совместные лаборатории, так же чаще всего именно они стояли в одной сетке расписания на посещение лабораторного корпуса.

– Ты уже знаешь? – Мартинез – знойный зеленоглазый брюнет – улыбнулся и сверкнул глазами, откидываясь на мягкую спинку стула.

Алан кивнул, отпивая из стаканчика.

– Это потрясающе, – парень хохотнул. – Я даже не был до конца уверен, что сдам этот тест.

Тест по курсу «Физика 103» по прогнозам всех старшекурсников мог оказаться самым выматывающим. Профессор, что читал лекции и сопровождал некоторые лабораторные, звался Зверем не просто так. Сперва Алан посчитал, что это прозвище прилепилось к мужчине из-за щетины и строгого взгляда. А потом оказалось, что по его предмету многие студенты только с третьего раза могли набрать 70% за тест. Минимальным считался порог в 80%. Но профессор поднял его до 90%. Он говорил, что так легче проставить балловые оценки. Но многие просто продолжали считать его садистом. Сам преподаватель считал, что оценки – пустая болтовня.

– Политика университета в отношении присваивания итоговых оценок и баллов абсолютно несовершенна. Многих из вас от провального результата отделяет только один верный ответ, так же как для отличного результата не хватает одного балла. Этот балл решит, закроете ли вы мой курс или отправитесь на очередную пересдачу. Тот самый момент, когда простая единичка решает, если не все, то очень и очень многое. И это интересно, чем руководиться студент, когда набирает или теряет этот балл. Всевышние силы, карма, судьба. Интересно, знаете ли, – мужчина задумчиво потирал подбородок, останавливаясь за кафедрой вполоборота к аудитории. – Несправедливо. Один балл, решающий все: склонится ли чаша весов в сторону гениальности или бездарность восторжествует.

Профессор пересек порог аудитории, устало и измученно вздохнул. Строгий и безразличный взгляд скользнул по притихшей аудитории.

– МакКензи, Мартинез, Джефферсон и Бью, – он медленно зачитал фамилии с экрана своего смартфона и отыскал каждого студента. Все четверо выдержали проницательный, долгий взгляд. – Как вам известно, цикл лабораторных и практических работ вами успешно закрыт. Курс «Физика 103» благополучно пройден. Ваши итоговые баллы за семестр вы узнаете в личном кабинете на сайте университета. Добро пожаловать на курс «Физика 204». Всех остальных жду на следующей неделе в компьютерном классе, аудитория 1240. Надеюсь, к этому моменту вы закроете все циклы и блоки работ по моему курсу и сможете приступить к итоговому тесту.

Профессор стащил свой портфель с кафедры и покинул аудиторию. Помещение сразу же наполнилось гулом голосов и шуршанием ножек стульев о пол.

Алан переглянулся с МакКензи, тот подмигнул ему и одним плавным движением смахнул все вещи со стола в подставленный рюкзак. Баллы они узнали еще утром. На прошлой неделе они вшестером проходили тест. И справились только четверо. Алан чувствовал облегчение и гордость.

«Английская литература 114» был дополнительным курсом, который Алан взял, выбирая среди множества других гуманитарных предметов. Выбор философии он окрестил ошибкой сразу же после второй лекции и первого семинара. Еще перед первым семестром он верил, что это будет интереснее и полезнее изобразительного искусства, к которому у него не было особого таланта. Преподаватель был странным, а сами занятия проходили слишком далеко от общежития.

Элионор ходил на лепку два раза в месяц. Это Алан знал точно. Так же он знал, что даже дополнительные курсы «длявсестороннего развития и разнообразия учебного процесса» необходимо закрывать. Желательно было делать это успешно.

Алан был тем ребенком, подростком и просто человеком, который действительно любил читать, получая от этого занятия определенное эстетическое наслаждение. Но временами он чувствовал, что не всегда верно понимает задумку автора. Еще в школе при анализе очередного произведения, он обращал внимание совершенно на другие вещи, делал иные выводы, находил второстепенные сюжетные линии более оригинальными.

Книга «Письма к брату Тео» вскружила ему голову. После знакомства с полным списком литературы, он ради интереса просмотрел несколько произведений и остановился на письмах Винсента Ван Гога к его брату Тео. «Это больше, чем история одного из великих художников, подсмотренная, словно через замочную скважину. Это человек, его мысли, эмоции и поступки – и знакомство с ним неподдельным, домашним и неизвестным ранее. «Письма» вдохновляют» – так он написал в одном из своих отзывов. Больше похожий не исповедь и восторженный крик ребенка, который не может сдержаться.

За свое странное эссе, которое в процессе написания потеряло структуру, он получил максимальный балл. И это было неловко. Потому что эссе он писал по всем правилам еще со времен средней школы, а тут за бесконтрольный поток его мыслей и переживаний, безудержных и накормленных впечатлениями от только-только прочитанной книги, он получил положительную оценку.

После прочтения Элионор сказал, что в нем умер писатель. «Королева драмы» Алан пошипел что-то в ответ, но смирился со своей участью. Эль понимал в этом больше.

 

❋❋❋

– Ал, сделай мне чай, – протянул мужчина, опуская раскрытую книгу на грудь. – Крепкий.

– Насколько крепкий?

– Добавь в него коньяк, на два пальца, – хохотнул Эль. – Бутылка в шкафу, самый низ. И не смотри на меня так, словно я прошу достать мне восемь килограмм мескалина. Его-то я как раз и не прошу, – пробормотал он, с усилием массируя виски. – Кофе с коньяком тоже неплохо.

Алан фыркнул и встал из-за стола. Налил из бутылки воду в чайник и поставил его кипятиться. Он присел на корточки перед шкафом, раскрыл дверцы и потянулся к открытой бутылке коньяка. Взгляд безразлично скользнул по полке, полностью забитой пузырьками.

Он замер, забывая, зачем вообще полез в шкаф Элионора.

Некоторые баночки были вскрыты и опустошены, другие стояли не тронутые. Где-то на дне было по три-четыре капсулы или таблетки. И все эти одинаковые пластиковые пузырьки различались только надписями, сделанными красивым почерком с наклоном влево: «антидепрессанты», «стабилизаторы», «успокоительное», «блокаторы». «Если захочу убить кого-нибудь», «если станет грустно», «при повышенной болтливости», «когда решу убиться», «когда не смогу уснуть», «если не буду спать неделю», «когда буду видеть то, чего на самом деле нет». И везде в скобочках пометки по сколько принимать.

– Ты там скоро или уснул? – послышался голос за спиной. Рядом, прямо на пол, опустился Эль с широкой радостной улыбкой. Он резко умолк и переменился в лице, когда понял, что так увлеченно рассматривал Алан. – О, так ты раскрыл мой маленький секрет, – хмыкнул он, скрещивая руки на груди и опираясь плечом о закрытую половинку шкафа. – И что ты об этом думаешь, м?

Парень молча скользил взглядом по названиям и пометкам, пока они не потеряли всякий смысл. Когда щелкнул чайник, отключаясь, Алан вздрогнул и впервые за долгое время и моргнул, а когда вода перестала бурлить, Эль заговорил, разом растеряв все свое озорство:

– Только не молчи Ал, – он облизал губы и жалобно выдавил на грани шепота, отлипая от мебели, – пожалуйста. Глупо, наверное, надеяться, что ты не обратишь внимания и не придешь к определенным выводам. Ал, только не молчи.

Молодой человек повернулся. На лице не было ни единой эмоции: ничего, словно он спал, и ни одна проблема мира не волновала его. Но глаза были распахнуты: море и океан. Любимые цвета Элионора. И сейчас он боялся увидеть там осуждение, непонимание или что-то более ужасное, например, презрение или страх.

– Их много, – медленно произнес Ал, хмуря брови, проводя пальцами по бокам баночек и их крышкам. – Это что-то серьезное? Тебе совсем плохо? – прошептал парень, заглядывая в глаза к Элю.

– У меня проблемы, скажем так, – выдохнул он, опуская руки на пол и упираясь в него ладонями. Он помолчал, кусая губы, явно решая: говорить дальше или нет. – Биполярное расстройство первого типа. Ты знаешь, что это. Должен знать. Ты же гений, – он натянуто улыбнулся, протягивая ладонь к Алу, и осторожно погладил его по впалой матовой щеке.

– Я знаю только теоретическую часть этого заболевания. Сухие, бездушные факты, – скованно пожал плечами парень, оглядываясь на баночки. – Но я не знаю, что это такое. Наверное. Биполярное расстройство встречается у восьмидесяти процентов населения земли. Но только пять процентов нуждается в медикаментозном лечении. И я не знаю, каково это.

– Мне стыдно, – устало произнес Эль, закрывая лицо руками и потирая его. – Ты очень умный, Ал.

– Но недостаточно умный, чтобы разделить ощущения, – тихо прошелестел он, склоняя голову к плечу. Его ладонь мягко легла на предплечье и ободряюще сжала. – И тебе не нужно стыдиться. Биполярное аффективное расстройство или маниакально-депрессивный психоз – это быстрое изменение состояния. Очень быстрое. В один момент настроение может поменяться несколько раз, а потом оставаться неизменным на протяжении долгого времени, – Ал говорил бесцветным голосом, словно зачитывал статью из медицинского журнала. – В этом диагнозе нет ничего стыдного.

– Перепады от головокружительной и восторженной эйфории до глубокой депрессии, во время которой нет никаких просветлений, – медленно, с расстановкой выдавил Эль и судорожно выдохнул, пытаясь изобразить улыбку. – Мое поведение изменчивое, непостоянное. И это вводит в ступор окружающих. Мне стыдно, что я не могу полностью это контролировать.

Он сглотнул.

– Расскажи мне об этом. Как это все происходит, – тихо попросил Алан, мягко обхватывая чужую ладонь и переплетая пальцы. – Или мы просто можем попить чай.

– Сейчас я в интерфазе, – начал мужчина, – что-то вроде психологической стабильности, – он облизал губу. – По большей части, я нахожусь именно в стабильности. Иногда это равновесие легонько склоняется к депрессии или эйфории: практически неотличимо от повседневных реакций стабильных людей. Но бывает, что у меня случаются эпизоды. Когда я на самом пике эйфории, то практически не сплю и совсем не хочу есть. В голове шумно: разные безумные и ненормальные мысли, желания. Они меняются, – на лбу пролегла складка. – В голове столько всего яркого и великолепного, неповторимого. Появляются планы. Руки чешутся реализовать их все. Мне хочется всего и сразу, я спешу. И если что-то не получается, то впадаю в бешенство. Внезапно, – свободная рука очертила полукруг и легла ладонью на колено, накрывая его и сжимая ткань мягких спортивных штанов. – Во время мании я совершаю глупые, странные и совершенно нерациональные поступки, которые никогда бы не совершил вне эпизода. Я бываю нетерпелив в период эйфории, критичен и нетактичен. Меня раздражает каждая мелочь: от красного света светофора, до медленной работы компьютера. И я очень часто ору на людей, потому что они не успевают за мной, моими мыслями, они не понимают и жутко тупят, как мне кажется в такие моменты. В такие дни я ненавижу всех этих медленных и недалеких черепах. Дикий сукин сын, не способный дождаться очереди за кофе или чужой реплики во время разговора, – он оскалился, качая головой.

Алан обнял его за плечи, стараясь не прижиматься слишком крепко, а потом немного отстранился. Элионор встрепенулся и посмотрел на него с мягкой улыбкой.

– Знаешь, какую аналогию я могу провести с этим состоянием? Поезд. Я чувствую себя поездом. Грузовым поездом, у которого отказали тормоза. И я еду с горы. И мне нравится эта быстрая поездка. Я полон сил, энергии, идей. Все вокруг кажется мне таким медленным, люди – тупые тормоза, которые никак не могут проникнуться моими мыслями. Они не успевают и кажутся мне ленивыми идиотами. И они попадают под поезд. Я просто давлю их. Без сожаления или радости, злорадства – я просто слишком быстро движусь и не обращаю внимания на мелочи. И даже не замечаю, что не могу затормозить: мне это не нужно.

– Ты быстро разгоняешься, – кивнул Алан, разминая пальцами чужую ладонь. – Так же быстро успокаиваешься?

– По-разному. Это может произойти постепенно: от маниакального состояние через гипоманиакальное, когда я сбавляю обороты, или смешанное. А может в один момент обрушиться в субдепрессю или бездну депрессии, минуя что-то промежуточное. И тогда мой поезд сходит с рельс, и уже я разбиваюсь. Вот в чем проблема: я не могу остановить поезд, я задеваю окружающих, а потом сам ломаюсь. Никакого реального контроля. Сам отпускаю его, когда я на подъеме, но никак не могу вернуть его, когда падаю и разбиваюсь. В одном состоянии сознательно от него отказываюсь, в другом – физически и эмоционально не могу его добиться. Просто не выгребаю все это. Какое-то время я наказывал себя за то, что случалось во время эпизодов. Считал, что заслужил наказание за то, что делал. Потом эта боль стала ключом к контролю и интерфазе. На самом деле это не так, но это хоть как-то помогает помимо всего остального. И если это работает, я не хочу отказываться.

– Как проявляется твоя депрессия? – Алан переплел их пальцы, склоняя голову набок.

– Я очень много сплю, – Элионор вдохнул сквозь сцепленные зубы. – Упадок сил. Из-за него я не ем и постоянно нахожусь в постели. Время думаю о смерти, боли и жутких вещах. Мне ничего не хочется, просто лежать с открытыми глазами. Я не хожу на занятия и часто плачу, заворачиваясь в одеяло. Хуже становиться, когда мне хотят помочь и начинают успокаивать, – он нахмурился, опуская глаза. – Мне плохо только от осознания того, как много боли я приношу окружающим. Своим поведением, словами, жизнью. Это доводит меня до смерти. Замкнутый круг рефлексии.

– За тобой присматривают во время эпизодов? Есть кто-то, кто заботится о тебе? – Алан внимательно смотрел ему с лицо, словно пытался разглядеть что-то незаметное. – Ты как-то контролируешь это?

– Матиас приглядывает за мной с самого первого дня, когда понял, что со мной. И я принимаю таблетки, – он прикрыл глаза. – В крайнем случае, уколы. Для каждой фазы свои. И еще лекарства, которые всегда со мной, даже в интерфазах. Они помогают, но со временем организм привыкает, становится нечувствительным. Я слетаю с катушек. И это похоже на безумие, которое невозможно контролировать или остановить. Такой апокалипсис может случиться через год, а может через пять месяцев. А потом терапевт меняет лечение и все снова хорошо. Пока мой организм не разгадает загадку новых таблеток. Так же есть терапия, общение с психологом и такими же людьми, как и я.

Элионор замолчал. Алан тоже не спешил говорить.

– Но лечение не решает все проблемы, – вздохнул мужчина, заговорив, и расправил плечи. – Оно как косметика, маскирует и скрывает синяки под глазами и прочие несовершенства. После лекарств острые углы стираются, отшлифовываются. Становятся незаметными, люди не воспринимают эти помехи при общении. Но я знаю, что они есть. Потому что они никуда не пропадают. Как скол на зубе. Язык постоянно облизывает острые края. Плохая привычка. Мелкие симптомы остались, стали более яркими, выраженными – цветные акценты акварелью на белой простыне. И это дает пищу для раздражения. Все эти мои ужимки, громкий смех, ярость – я это не контролирую, но это часть меня. Та настоящая часть, которую никак не могут исправить медикаменты. Но меня часто посещают сомнения: а настоящий ли я или это расстройство делает меня таким.

Алан оставил его перед распахнутым нутром платяного шкафа. Он сделал сладкий крепкий чай и протянул кружку Элионору, так и не притронувшись к бутылке. Мужчина задумчиво водил ложечкой по дну, гоняя чаинки, просочившиеся через ситечко.

– Не люблю думать о биполярке, как о заболевании: невозможно подцепить или окончательно избавиться, – он сделал несколько глотков, придерживая ложку пальцем. – Резкие перепады случаются редко. Чаще всего я замечаю, что что-то не так, и могу корректировать свое состояние таблетками. Я называю это «перехитри себя сам», потому что все это подкрадывается постепенно и незаметно, а потом накидывает мешок на голову. но иногда я чувствую это дыхание в затылок и успеваю. А бывает – нет.

– У кого-то из твоих родственников есть биполярное расстройство?

– Нет, – покачал головой мужчина, скребя едва заметную щетину на подбородке. – Я единственный выхватил этот лотерейный билет, – улыбка преобразила его грустное и задумчивое выражение лица в слегка восторженное и вдохновленное. – Это то, что я не могу исключить из своей жизни, как бы ни пытался. Таблетки, терапия, медитации и самоанализ – в комплексе это помогает, но не избавляет от расстройства. Приходится привыкать, жить с этим, мириться и подстраиваться, выкручиваться и шутить. Я научился справляться с этим, не до конца, конечно, но я честно стараюсь не плошать. Это моя ежедневная работа: мое сердце качает кровь, легкие насыщают тело кислородом, а я живу и пытаюсь контролировать это. Я сжился с этой особенностью, придумал буквенное обозначение к каждому эпизоду, – светлая улыбка, словно он вспомнил что-то хорошее, что согревало его изнутри. – Например, во время фазы «С» я сплю. Очень много. Если не сплю, то постоянно плачу. Тоскливое бессилие. А если, ни то, ни другое, то просто лежу и пялюсь в одну точку. Не думаю. В голове нет ничего конкретного. Пустота. Безразличие. И дикая тяжесть. Бессилие, которое вдавливает в постель. Словно вкатили двойную дозу транков. Это не опустошающая депрессия, а просто бессилие и угнетенное настроение, субдепрессия. Как из этого выбраться? По капле боли, по каждой таблетке, по каждому приему пищи. С помощью воспоминаний и ежедневных привычек.

– Ты сильный и упорный.

– Я упрямый, – тихий смех – И если я утомляю и раздражаю окружающих, такой я ужасный сукин сын, – мужчина крепко зажмурился, но улыбка тронула его губы, – то это фаза «В». Плохой мальчик, фу! – он наигранно скривился. – Я жутко нетерпелив и очень быстро раздражаюсь, без всякой причины. Попадаю в конфликтные ситуации. Точнее, именно я их создаю, – вздохнул, опуская глаза. – И еще очень многое, и многое, что трудно сразу вспомнить. И ты прекрасно знаешь, как я себя контролирую, если таблеток недостаточно.

– Калечишь людей из-за их непроходимой тупости? – поджал губы в улыбке Ал и вопросительно приподнял брови.

Мужчина виновато улыбнулся, слегка поведя плечами.

– И как давно ты живешь так? – Алан выдохнул вопрос. И этот выдох оказался оглушительно громким. Элионор смотрел на него и улыбался, снисходительно-уязвлено. Словно сожалел, что эту тайну пришлось открыть, разделив с кем-то ответственность.

– С детства, – легкомысленно пожал Эль плечами. – Осознанного детства, когда начинаешь понимать границы своей ответственности. Сперва это были просто скачки настроения, – он нахмурился, потирая пальцами лоб. – Противоестественное поведение для ребенка. Все списали на излишнее баловство и эмоциональность. Вспомнили все проколы и ошибки, допущенные в моем воспитании, – Эль закатил глаза и запрокинул голову. – Вроде как я прощупывал границы дозволенного, и был невоспитанным мальчишкой, которого разбаловали родители, – он хмыкнул, изгибая губы в кривой улыбке. – Когда мне было тринадцать, все вроде нормализовалось на какое-то время. Маленький период затишья, – саркастично протянул он. – Идеальное поведение, эмоции под контролем, обдуманные действия. А после четырнадцати начался ад, в котором я по сей день устраиваю карнавалы с переодеванием.

Запрокинутая голова с тихим стуком встретилась с дверцей шкафа. Под бледно-сиреневыми веками замерли глаза. Элионор улыбался и глубоко дышал, словно вернулся в воспоминания и просматривал их одно за другим. Через продолжительное время, когда у Алана затекло тело от неподвижности, Эль вновь заговорил:

– В возрасте пятнадцати лет меня стали посещать депрессии. Депрессии помноженные на гормональный бум, на воинственную атмосферу в школе. Настоящий ад, – мужчина клацнул зубами, отрывая затылок от дверцы и открывая глаза. Взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на чем. – Вслед за чередой гнили и мрака начались попытки суицида. Одна за другой, в попытке убежать от самого себя. Восемь. Это было восемь раз. Неудачные, как видишь.

Горло Алана издало непонятней сип, словно кто-то крепко сжал его, собираясь придушить с особой жестокостью.

– Я срывался восемь раз. Представь себе, – Элионор хохотнул, качая головой. – Насколько нужно быть подавленным и усталым, задавленным своими чувствами, эмоциями и мыслями, испуганным, чтобы решиться уйти из жизни, престать терпеть. Когда смерть спасение от себя, мыслей и собственной жизни. Когда смерть – побег из ловушки собственного тела и разума, единственный выход и решение проблемы. Я не уверен, что поступил бы иначе, свались все это, но только уже сейчас, – он серьезно взглянул в глаза Алана. – Мне нужна была помощь. Но я не знал, как ее попросить и как объяснить, что со мной происходит. Как это высказать. Как перевести все свои чувства и ощущения в словарный эквивалент. И я до сих пор не знаю, – Эль неуверенно улыбнулся, пожимая плечами, – как донести до специалистов то, что у меня внутри.

Элионор безмятежно улыбался, словно и не потрошил душу перед человеком, на мнение которого ему было не наплевать. Он жмурился, вываливая грязное белье и скелеты из шкафа. Делал паузы, собираясь с мыслями и подбирая слова. Алан был впечатлен.

– После последней попытки родители поместили меня в лечебницу. И до этого пытались, но посчитали, что все это было несерьезно, так – моя игра на их нервах, – он дернул плечом. – Но в последний раз, как сказали, я преступил грань. Меня откачали с трудом. Тогда я напился, наглотался таблеток и пошел топиться в школьном бассейне после выпускного бала, когда одноклассники уединились по парочкам. Все гуляют, радуются, занимаются сексом в пустых классах, курят траву на парковке, а я запиваю снотворное бурбоном. Лето, у всех впереди целый год приключений, а я гнию за белыми стенами, где тишь да гладь, пока кто-то из пациентов не сбежит в очередной раз. Капельницы и пустые разговоры. В лечебнице было тоскливо. Не так ужасно, как во всех хоррорах, но не так весело, как в подростковых комедиях. Это драма с элементами юмора. Тогда мне поставили диагноз. Прояснилось. Но легче не стало. Один психиатр посоветовал, очень настойчиво, найти цель в жизни – огромный монолит, который станет сдерживать меня во время бурь.

– И что это?

– Я все еще в поиске, – расслабленно улыбнулся Эль, опуская взгляд в пол. – После выписки я поступил в университет, но случился маниакальный эпизод класса «D», таблетки не подошли. Грандиозная драка. Мне пришлось перевестись. Я попытался начать все заново уже здесь. И как видишь, пятый год скоро закончится. А я все еще жив, хоть и потрепан местами, – он усмехнулся и развел руки в стороны, немного с грустью изгибая губы в усталой насмешке. Между бровей обозначилась морщинка.

– Ты справляешься?

– Как видишь, да, – он развел руки в стороны и чуть сощурил глаза, словно красуясь. – У меня нет особого выбора.