Алан улыбался, подставляя лицо ветру. День был пасмурным, но сухим и теплым. Он выспался без своих таблеток, медитаций и выматывающей активности. В теле чувствовалась легкость. Голова не болела, спина не беспокоила.

Очередной индивидуальный сеанс у Аллы раскопал некоторые страхи и воспоминания, обозначил мотивы его поступков в прошлом. Алан узнавал себя заново. Ему не нравился тот человек, что постепенно появлялся из-под слоев многочисленной шелухи. Эту личность он тщательно скрывал, держал на поводке так давно, что привык к ней, как чему-то незначительному и не стоящему внимания. Там же, вместе с неприглядными чертами, обитали давно подавленные желания и мечты. Алан считал, что они с Аллой искали третьего близнеца, который потерялся в далеком детстве.

Из мыслей его выдернули, грубо схватив за руку и остановив. Дерек тряс его, как провинившегося ребенка.

­– Где тебя черти носят, Алан? Где ты живешь? Тебя не было в общежитии уже неделю.

– О, – парень заторможено моргнул, опуская взгляд на чужую конечность. – Я живу у друга.

– У этого чертового американца?

– Если да, то, что дальше? – медленно произнес он, расплываясь в совершенно пакостной ухмылке.

– Почему? – Дерек выдохнул и как-то сжался, сгорбился, потухнув глазами. Он смотрел с какой-то затаенной обидой и злобой, ревностью.

– Я очень и очень устал, Дерек, – Алан сглотнул, прикрывая глаза. – И хочу, чтобы все прекратилось. Знаю, что этого не случится. Но, черт возьми, когда наступит этот гребанный мой день, мой блядский день, когда я вздохну спокойно? Или мне нужно прострелить себе башку, чтобы этот пиздец наконец закончился? Я просто хочу немного счастья, удачи и тепла. Это охуенно много, да? Для такого человека это наверняка слишком щедро будет, хах. И меня отпустит только после смерти, это чертово облегчение. А пока нужно рыдать, проживать панические атаки и приступы самоуничижения? – губы дрогнули, обозначив болезненную улыбку. – Кто-то же из нас двоих должен, да?

Из цветущего и отдохнувшего подростка, он превратился в измученного мальчишку. Вымученная улыбка, словно выжатая из последних сил.

– Заряд у моей батарейки садится. Ты понимаешь? Внутри постепенно гаснет свет. И я не вижу никакого выхода. В потёмках скрывается моя радость, желание жизни, мои стремления, мотивация, теряюсь я. И этот свет становится все слабее. Он уносит с собой жизнь в прямом смысле. Он уносит то, что люди называют жизнью. А ты не помогаешь, только делаешь хуже. Как ты можешь мне помочь? Лампочку поменяешь или что? Что ты можешь сделать, Дерек?

Алан смотрел устало. Потухший взгляд, ввалившиеся щеки и заострившиеся скулы, проступающие через тонкую белую кожу. Он наблюдал за реакцией старшего брата, тот держал себя в руках, совершенно не реагируя на откровенность близнеца. Ал медленно поджал уголок губ. Улыбка вышла измученной.

Дерек с каким-то животным ревом подскочил к брату, хватая того за ворот толстовки.

– Это все, Дер? – запрокидывая голову поинтересовался Ал, прикрывая глаза и не переставая улыбаться. – Встряхнешь меня? Думаешь, это поможет? Вытряхнешь из меня все это, да? Всю эту дурь? Так ты думаешь?

Пощечина стала неожиданностью для них обоих. Но только Ал скупо ухмыльнулся, пряча обиженный взгляд за густыми ресницами, а Дерек с ужасом смотрел на младшего брата. Его глаза метались по лицу. Скула начала постепенно краснеть, наливаясь кровью.

– Больше не больно, Дерек.

 

«Страдания

Метки:

Музыка: Rose – Magic Carillon, Sneaker Pimps – Loretta Young Silks

 

Мне много раз говорили, что виновато бездействие. Если ты ничего не делаешь, значит, тебя все устраивает. Если тебя что-то не устраивает, то ты начинаешь действовать. А все дело в том, что исправить то, что не устраивает меня, можно одним способом – смертью. Универсальное средство кардинального решения абсолютно всего.

Мне скучно. Как люди исправляют это? Алкоголь, наркотики, секс, путешествия, еда? Как долго мне нужно прожить, испытывая боль и терзания, чтобы найти то, что заставит меня жить. Как сейчас модно говорить: будет мотивировать меня. Есть вещи, которые мне интересны, которые мне нравятся, но их недостаточно. Убери их из моей жизни – практически ничего не измениться. Я не вижу своего места. Мне никак.

Смотрю на этот мир, вижу, как живут окружающие, и меня это приводит в ужас. Не хочу так жить, не вижу смысла в этих ежедневных трепыханиях. Мне это не интересно, от представления такого будущего мне становится больно. Все так живут? ДА. И я не знаю, что их тут держит. Чего они хотят? Что у них в голове, что заставляет подниматься их по утрам и проживать эти жизни, похожая одна на другую?

 Что конкретно нужно исправлять в моей ситуации?

«Ты слишком много думаешь». Так себе оправдание. Люди живут несколько тысяч лет, но так и не могут ответить на конкретный вопрос: зачем они это делают. Зачем я живу? И ответ в стиле «найди себе занятие и не задавай тупых вопросов» меня не устраивает. Найти занятие? Все, чем бы я ни занимался, бессмысленно. Это смешно. Найди себе смысл жизни, придумай причину и цель своего существования. Я хочу послать вас «и-иди-ите-е на-а хуу-уй». Меня привели в эту жизнь, без спроса, разрешения и объяснений. И я должен придумать себе причину своего появления? Мотивацию. Кто-то просто забыл о презервативах, видимо.

Зачем размножаться, проливать жизнь, участвовать в этом фарсе?

Это как рак, только болит не тело, а разум. Мне больно и я не понимаю, где мне больно и почему. Эти мысли в моей голове. И мне больно их думать. Но не могу прекратить. Я чувствую себя в ловушке. Жизнь это ловушка разума. Разум сильный, многогранный и несвободный. Физическое тело сковывает его, словно птицу закатать в мрамор.

Любопытно. При всей непривлекательности, жестокости и несправедливости жизни, люди предпочитают прожить ее до конца. Терпеть ее, пытаться сделать проще и лучше, выплыть. Они барахтаются, испытывая боль, но не отказываются. Потому что никакой другой альтернативы у них нет. Жить для них интереснее, чем умирать.

Любопытство, надежда и страх – двигатели жизни, наркотик и допинг, которые поддерживают все системы в работоспособном состоянии.

Иногда я подхожу к краю и хочу заорать «я так больше не играю!». Жаль, что это не игра. Конечно, на кону стоит что-то серьезнее картонных фишек. Осознание своей беспомощности. Сперва ты смеешься, а уже через секунду горло сдавливает, и ты не можешь дышать.

Мне так нравятся лицемерные люди.

Вы же никогда не будете досматривать фильм, который вас не заинтересовал. Так же вы не будете дочитывать книгу, что не можете понять. И вы не будете давиться едой, от которой вам становится плохо. Общаться с человеком, который вам не нравится, вы тоже не будете. Найдутся упрямцы, что доведут дело до конца. Глупость ли это? Или гипертрофированное чувство собственного достоинства будет двигать ими? Кто этих чудаков поймет?

Люди любят, когда им предоставляют выбор. Они приходят от этого в экстаз. Наличие не одного, а сразу нескольких вариантов, вызывает головокружительную эйфорию сравнимую разве лишь только с наркотическим приходом. Эта иллюзия выбора кружит голову: люди похожи на хомячков, бегущих в колесе без остановки.

Только вот люди не любят, когда выбирают не их варианты. Они вообще не любят, когда их мнение остается без внимания и поддержки со стороны. Они как обиженные дети начинают капризничать, устраивая истерики. Жаждут внимания и утешения. Не самих объятий и теплых слов – лишь чувства самолюбия, которое будет реанимироваться и расцветать.

Суицид. Как же вас корежит от этого слова. Вы до безумия его боитесь, презираете до глубины души. Но почему-то забываете, что это тоже выбор. Чье-то чертово решение. Им просто не понравилась жизнь, было неинтересно, непонятно и скучно. Чужой выбор.

Но я забываю, что сильнее, чем иметь обширный выбор, люди любят критиковать. Обсуждать, сравнивать, совокуплять свое мнение, приплетать его куда угодно, но не оставлять его при себе. Прекрасно, когда ты имеешь коллекцию холодного оружия. Но это совсем некрасиво, когда твой кинжал торчит из чьей-то груди только потому, что он не хотел оценить коллекцию и просто не обратил на нее внимания.

О, гордость и тщеславие. Будь они орденами – все люди начали бы звенеть, как скот на лугу.

Мне кажется, что сейчас я проживаю длительный период своего бессмысленного существования, в котором приоритетной мечтой является желание умереть. Непродуманное, совершенно спонтанное желание, преследующее меня изо дня в день. Мне просто хочется перестать быть. Никому не доказывать что-то, не вызывать сострадание или жалость. Просто перестать существовать, раствориться. Ожидание смерти – мой молчаливый спутник. Я думаю о том, что хочу по-тихому заболеть и умереть, никому ничего не объясняя.

И все эти рассказы и заверения о том, что молодость не обязательно должна быть счастливой, меня бесят до неукротимой истерики. Я и так это знаю. И мне так же известны причины всего этого безумия.

Абсолютно всем кажется, что вокруг них преобладают циничные и примитивные бесчувственные идиоты, а они со своим богатым внутренним миром и переживаниями никому не понятны и не нужны. Все попытки поделиться с кем-то – провальные, и результат у них один и тот же, – окружающие считают ненормальным придурком, у которого не все дома. Но ты просто не умеешь выбирать «своих» людей. Но эти же люди быстрее всего тебя погубят. Вы войдете в резонанс и сгорите вместе, потому что «свои» так же захлебываются безумством, как и ты. А еще не каждый умеет наслаждаться одиночеством, действительно быть счастливым. Окружающие слишком много от тебя хотят, хоть и не понимают, что ты не умеешь жить, как они.

«Проблемы молодости нужно просто пережить. Нужно научиться развлекать себя, нужно научиться искать людей, которые тебе близки, нужно не падать духом, – и все придет, все изменится». Столько «нужно» для банально простого «быть счастливым». Хоть кому-то помогли эти советы? Когда тебе плохо, ты не хочешь развлекаться. В голове играет старый блюз, от которого в носу щекочет запах сигар и крепкой выпивки. Ты хочешь делать больно или другим, или себе, пировать чужими внутренностями, разбрызгивая кровь во все стороны, выть на одной ноте – вот, чего ты хочешь. И никакие журнальные заметки из рубрики советов не помогут, потому что о них думаешь в последнюю очередь, о них ты не думаешь вообще.

Страдания существуют. Страдают все. Без исключений. Вопреки всему и вся. Это фундаментальный закон природы: страдания реальны для каждого. Человеческая установка. Каждому в свое время придется встретиться с чем-то, что раскроет глаза на прописные истины и заставит плакать кровавыми слезами: смертны все, особенно те, что дороже всего; одиночество случается, даже если ты уверен, что оно совсем не будет в тягость – как раз таких оно и убивает; неудачи любят сильных и несгибаемых, они ведут свой список достижений, когда-нибудь в нем окажешься и ты – это вопрос лишь времени. С этим придется мириться. Через боль, слезы, непринятие и кошмары. К смирению приходят все без исключения. Через годы борьбы, спустя сотню часов противостояния и сомнений, в последнюю секунду жизни на смертном одре, в момент абсолютного бессилия и истерики.

Возможно, безумие тебя спасет, но это не точно. Кто-то раньше, кто-то позже. Но каждый запоминает истину – страдания существуют. Для каждого своя, индивидуальная программа. И повода не нужно.

Обиды, лишения, вспышки злобы – все это накапливается, лежит пыльным грузом на сердце. Бывает, что их количество перерастает в качество от одного единственного толчка – глупой усмешки, сломанной булавки или прищемленного пальца.

Порой хватает одного единственного, чтобы человек преобразился до неузнаваемости. Все монстры внутри. И нам хватит доли секунды перекинуться в то, что мы бережно носим внутри себя и от чего оберегаем окружающих.

Легкий щелчок предохранителя. Цепные псы срываются. Они бегут. Молча вцепляются. Рвут мощными челюстями. Плоть с хрустом отделяется от кости. Все просто. Предельно просто. На уровне инстинктов. Либо ты, либо тебя. Кусайся.

 

Июль»

 

Элионор замер напротив двери, остановив руку в нескольких дюймах от ручки. Из ванной доносился глухой шум воды. В приглушенном звуке воды он различил едва слышимые стоны, прерываемые всхлипами. Это было самое страшное и сумбурное, свидетелем чего он когда-либо становился: чужая истерика за закрытой дверью, где человек оставался со своими монстрами один на один.

Всхлипывающий вздох, переполненный облегчением, которое лавиной затопило его с ног до головы. Сердце, окунувшись в бархатную негу, затрепетало. В попытках почувствовать себя живым и контролирующим свою жизнь, он был не один. Это была кабала, настоящая зависимость, от которой было сложно избавиться. Ведь это был одни из легких способов не забывать о том, что ты жив, можешь распоряжаться своим телом, поступками, терпеть боль, а потом утопать в эндорфинах. Великолепный отвлекающий маневр: запудрить себе мозги и упасть в объятья психологической зависимости от самоистязаний, подкрепленных физическими удовольствиями, вызванными искусственно.

Боль – это топливо, подстегивающий кнут, заставляющий возвращаться к жизни.

Он курил в коридоре, наплевав на правила. Курение – привычка, которая отвлекает от суеты, выдергивает из круговорота бытовых проблем. Как кнопка паузы на пульте человеческой жизни. Медленное, ленивое и величественное раскуривание сигареты. Отрезок времени, существующий вне будней, который он мог заполнить сигаретным дымом и травить все то, что отравляло его существование. Образно. Мысленно. Но даже так, это имело эффект. Такой же мизерный, как группа поддержки, но более приятный в исполнении.

Щелкнул замок. Сквозь тонкую щель, Элионор видел, как Алан медленно брел в комнату, тряся мокрой головой как собака. Еще один неприкаянный ребенок этого мира, который задает слишком много вопросов и получает слишком мало ответов.

Мужчина дал ему время. Заварил какао, оставив его на столе. Алан даже не обратил внимания на его мельтешение.

– Что заставляет тебя делать себе больно? – спросил Эль, остановившись на пороге комнаты и держась за дверной проем так крепко, что пальцы побелели.

Алан перевел мутный взгляд от окна на мужчину. Моргнул пару раз, пытаясь справиться с причудливым отсветом настольной лампы.

– Что?

– Ты заляпал полотенце кровью, – он врал: не видел собственными глазами. – И ты не бреешься. Сейчас на тебе кофта с длинными рукавами, – Элионор повернулся к нему. – Боль. Зачем она тебе?

Молчание скребло по ушам наждачной бумагой.

– Знаешь, что она значит для меня? – он склонил голову набок, пытаясь заглянуть ему в лицо. – Это точка контроля, точка концентрации. Это тот чертов якорь, который держит меня в бурю. Она отрезвляет и приводит в чувство намного лучше и быстрее, чем что-либо еще. Как пощечина. Это моя батарейка. Я знаю, почему в ней нуждаюсь я, как ее использовать на своих правилах, – он приложил раскрытую ладонь к своей груди. – Но не знаю, как с ней работаешь ты.

Мужчина захлебывался в боли плещущейся в бездне разномастных глаз. Эль читал вину, страх и отчаянье в этих глазах. Алан был голов расплакаться. Разморенный после душа и уставший от истерики. Уязвимый.

– Ал, ­– выдохнул он. – Это называется аутоагрессия. Ты же знаешь? Осознаешь границы и риски?

– Читал об этом, – он отвел взгляд, сжимая переносицу и крепко зажмуриваясь, словно хотел прервать неприятный ему разговор. – Почему это тебя так волнует? Каждый ведь сам за себя?

– Потому что в жизни однажды может появиться такой человек, которому не будет цены. Это происходит лишь раз и далеко не с каждым. И я такого человека нашел. И терять тебя не хочу. Мне интересно с тобой. Ты мне нравишься. Может быть, ты хочешь поговорить?

– Я больше не чувствую спасения, – отозвался Алан легкомысленно, забираясь под одеяло, словно бы это как-то спасло его от разговора. – Я провожу эксперимент. Мне все еще больно. И я все еще могу остановиться, – пожал плечами он. – Мне нужна эта боль.

– Почему ты выбираешь вред? – он грел ледяные пальцы о чужую кружку. Мысли путались. Он знал, что будет сложно. Только в математике минус на минус дает плюс. А с математикой он не дружил.

– Не чувствую себя в безопасности.

– Пей какао пока оно теплое, – только и сказал Элионор, протягивая ему кружку.

– Знаешь, – отозвался Алан, – я живу в стиле плакатов для проверки зрения в смотровой: верхние три строчки ты прекрасно видишь «смысл жизнь состоит в том…», а дальше только смазанное многоточие, но это в лучшем случае, в худшем – там будет средний палец, – он усмехнулся, глядя в кружку, где плавали маленькие кусочки зефира. – Иногда это больно, Эль. Так больно, что перехватывает дыхание, и я не знаю никакой другой кнопки, кроме как кнопки «стоп». Но я не знаю, что будет, если я надавлю на нее со всей силы, – его лоб пересекла задумчивая складочка. – Я не уверен, какой из вариантов правильный. Тот, в котором я делаю так, потому что привык, и это меня успокаивает? Или это замаскированная просьба о помощи от моего подсознания, которое кричит о том, чтобы люди заметили, как мне плохо, и спасли? – он поднял пустой взгляд и скривил губы в улыбке. – Пока что смерть и жизнь пугают меня одинаково сильно.

– Тебе жить эту жизнь. То, что ты делаешь, нужно лишь тебе, а не кому-то другому. Всегда найдутся недовольные. Никому в этой жизни не угодить. Выбери свой якорь сред тех, что не оставляют шрамов.

Алан сощурился.

– Я знаю, о чем говорю. Ты зависим от боли, наркоман. Ты будешь делать себе чертовски больно до тех пор, пока не потеряешься в пьянящих ощущениях, пока не станет достаточно, чтобы просто перестать чувствовать хоть что-то помимо болезненного наслаждения, – Элеонор говорил тихо и сухо, словно лекцию читал. – И за один удар сердца ты испытаешь невероятную гамму: облегчение, страх, панику и удовлетворение. А, когда придешь в себя, с ужасом осознаешь, что именно натворил, – он склонился к его лицу, заглядывая в глаза.

– Хочу, чтобы тебя в океан смыло, – пробурчал Алан и отвернулся. – Твоя проницательность пугает.

– Не сходи с ума. Не переходи с героина на кокаин – одного поля ягодки.

– Твои аналогии ужасны, – поежился Ал, делая глоток. – У меня свои колеса по рецепту.

– Я тебе лучше черноплодной рябины принесу, лапушка, – шепот опалил ухо и шею. Парень уверен, что Эль улыбался своей фирменной улыбкой, преисполненной коварства и дьявольского совершенства. – Я понимаю тебя. Знаю, что это, когда мозг делает все что угодно, кроме того, что тебе требуется в данный момент. Не хочу, чтобы мне пришлось звонить в полицию, а копы потом по рации сообщали твое имя и код «10-109». Алан, просто не поступай так с собой.

– «10-109»?

– Самоубийство, – он поднял на него взгляд грозовых глаз. – Мой отец коп, Ал. Я знаю коды.

– Это как бег рядом с пропастью. Ты ее не видишь, а она есть. Ты бежишь, потому что легкий, как ветер. Бежишь, а в следующую секунду уже падаешь. Катишься с этой горы из-за какойто мелочи. Собираешься с силами, собираешь себя по кусочкам и вновь лезешь в гору, – он вздохнул, устраивая кружку на коленке. – Вот как это происходит. Иногда по несколько раз подряд. Но люди не видят того момента падения. Они видят лишь результат. Осуждают меня, мои переломы и пыльную одежду. А я только что скатился с горы и чуть не убился во время полета. Это уровень без автосохранения. И приходится проходить его заново, собирая себя по кусочкам. Только с каждым разом кусочки становятся меньше, а их количество увеличивается. Когда-нибудь они станут пылью, – Алан выдохся. Эль смотрел на него сверху вниз и не шевелился, замерев как зверек в засаде. – Я все ещё не понимаю целей, смысла и направления. Всегда должен быть смысл, ну в большинстве случаев. Я его пока не вижу. Мое место, в жизни, в глобальном смысле. Я песчинка на пляже человеческого существования. По отдельности они бессмысленны. Имеют ценность только в группе. И я, как ты, теряюсь. Господи, чего я стою. Когда вокруг куча людей. Почему остальные не стоят и не смотрят по сторонам в ужасе от того, что практически все это бессмысленно?! Какой интерес. Человечество лелеет какую-то надежду или что? В глобальном плане, человеческая жизнь, что это, зачем это. Я не про комфорт. Я про то, зачем мы вообще существуем, какой резон. Что мы вообще делаем здесь. Почему продолжительность жизни именно такая. Зачем это вообще все, если мы умираем. Что вообще происходит. Когда я думаю обо всем этом, а это происходит чуть ли не каждый день, я уже не уверен в своих силах.

Ал говорил, не умолкая. И закончив свой монолог протяжным выходом, он тихо произнес:

– Вот так.

– Мне вызвать санитаров, золотко? – настороженно поинтересовался Элионор.

Младший из близнецов молчал, просто смотрел ему в глаза. И по лицу было не ясно, что он испытывал в этот момент и испытывал ли.

– Ал, ты же не серьезно? – непослушными губами прошептал Элионор. – Ты не можешь сдаться.

– Я не сдаюсь. Я уступаю.

– Ты не хочешь жить?

– Просто не вижу в этом смысла.

– Твоя воображаемая зона комфорта – страдание, – медленно и осторожно начал мужчина, опускаясь рядом с ним на постель. – Субъективно – все плохо, мы в дерьме, кровавый ад и страдание. Объективно – все хорошо, дерьма нет, причин для страдания нет, вокруг радуги и единороги.

– Мой ад внутри меня. Всегда со мной, – криво улыбнулся Алан, склоняя голову набок. – И я не могу вытряхнуть его наружу. Я делаю все, но его костры полыхают. Могу на время забыть о них, – он дернул бровями, – но они никогда не утихают. Просто тлеют на границе сознания. Я никчемный, бесполезный. Не могу усмирить даже смой мозг. Даже под таблетками, даже под пытками, даже под страхом смерти. Чем я могу наказать себя, если и смерть, и жизнь одинаково мучительны? Может быть, я тот самый близнец: жуткий, мрачный, посланник ада или его будущий квартирант? Дереку готовится место в раю, а я тот ребенок, что осчастливит своей улыбкой пустынную равнину Инферно? – он склонил голову набок. Вокруг глаз залегли глубокие тени от долгих беззвучных истерик и слез. – Самоубийцы же попадают в ад, Эль? Я же не достоин большего?

– Кто тебе сказал это? Кто это сделал с тобой?

– О чем ты? – весело усмехнулся парень, вздергивая брови.

– Ты не хуже своего брата. Сравнивать людей как-то кощунственно, но все этим грешат,– он дернул плечами. – С какого-то перепугу, ты считаешь, что не достоин любви и уважения, похвалы. Но ты достоин, как и любой другой человек. Со всеми недостатками и достоинствами, шрамами, кошмарами и плохим настроением. Даже со своим внутренним адом.

– Так в чем же смысл всего происходящего?

Эль улыбнулся, склонил голову к плечу и, склонившись к его лицу, тихо зашептал.

– И зачем тогда? – устало поинтересовался в ответ Ал, усмехаясь.

Мужчина просто пожал плечами и улыбнулся, притягивая его кружку к своим губам и громко хлюпая какао.