Я просыпаюсь прикованный к кровати. В лицо бьет свет от больничной лампы. В глазах очень мутно, но мне удается разглядеть палату. Она полностью покрашена в белый цвет. Есть одно окно, да и то защищено решеткой. Рядом с кроватью- тумбочка и стул. На этом стуле сидит полицейский. Напротив блюстителя закона, метрах в четырех, красуется пластиковая дверь со стеклом посередине.

Увидев, что я очнулся, он встает надо мной. Что-то говорит, но я не могу разобрать. В ушах звенит так, будто я лежал два или три часа, прислонив своё ухо к громкоговорителю.

Он сердится и бьет меня по лицу. Удар, еще удар, я слышу хруст своей челюсти, но боли не ощущаю. В палату забегают еще пара полицейских и врач. Они оттаскивают его, и в этот момент я разбираю его последние слова:

- За что?

Они отдаются в моей голове многократным эхом, которое с каждым разом усиливается. Я начинаю чувствовать неимоверную боль, кричать от ужаса: мои кости выворачивает наизнанку, из моего рта потоками вырывается жель, я опорожняюсь под себя , захлебываюсь собственной рвотой.

Врачи переворачивают меня на правый бок, предварительно отвязав правую руку. Все тело дрожит,  как рельсы под проезжающим поездом. Икроножные мышцы сводит до предела. Ощущения такие, будто мне отрезали обе ноги и тут же прижгли раны.

Я отключаюсь…

Не знаю, сколько прошло времени, но просыпаюсь я поздно ночью. По мне бежит пот. Боли нет, но слабость накатила, как ощущение расслабленности после выпитой рюмки водки. Легкая дрожь проходит по телу. Лицо горит от нанесенных мне ударов. Видимо, сукин сын сломал мне челюсть.  Я осматриваю комнату, но из-за полумрака плохо что вижу, да и зрение подводит. Все расплывается, предметы имеют не четкие контуры.

 

Я начинаю кричать, звать на помощь, но получается бессвязная чертовщина, вроде :”Абавбалабал”. 

Дверь открывается резко, и в неё  входит мужчина в коричневом плаще и судя по погонам на плечах, комиссар местной полиции.

Они зовут санитаров. Осматривают меня презрительным взглядом. О чем-то шепчутся между собой и уходят.

Первым уходит комиссар. Вторым детектив, но я слышу, что он просит Санитаров позвонить ему, как только я смогу говорить.

Мне что-то вкалывают, и я снова отключаюсь.

Так проходит несколько недель: я просыпаюсь, бормочу что-то бессвязное, приходит санитар, кормит меня, меняет утку, что-то вкалывает, и я снова засыпаю. И так каждый чертов день. Каждый день.

Проходит еще неделя, и ко мне возвращается речь. Пришедший ко мне санитар молчит, не отвечает на мои вопросы. Но ничего мне уже не вкалывает, а лишь отвязывает руки, и уходит за дверь.

К вечеру, вместо очередного работника больницы, ко мне приходит мужчина в пальто.

Он закрывает за собой дверь, подходит к кровати, ставит перед ней стул и садится на него, кладя правую ногу себе на левую. Из внутреннего кармана своей верхней одежды, он достает блокнот с ручкой и начинает что-то писать. Я ничего не спрашиваю, а лишь смотрю на него вопрошающим взглядом, на что он, с неизменно холодным выражением лица, говорит:

-Меня зовут Чарльз Уильямс. Я детектив Калифорнийского отдела полиции в Лос-Анджелесе. А как зовут вас?

-Я Ивин.

-Судя по документам, которые были найдены в кармане вашего пиджака, вы Джон Рид, тысяча девать сот девяносто шестого года рождения. 

-Нет, я Ивин.

-Как угодно. Ивин, вы помните, что произошло тринадцатого ноября ?

- Какого года, детектив?

-Две тысячи семнадцатого.

-Я проснулся, пошел на работу. Если что, то работаю детективом в Детройте. Меня попросили помочь…

-Хватит. Значит так. Я говорю, а вы слушаете и запоминаете. Вас зовут Джон Рид, вы родились в городе Детройте в  тысяча девятьсот девяносто шестом году. В возрасте четырех лет вы, вместе со своей ныне покойной матерью, переехали в город Ангелов. Отучились в Pitzer College на гида, а затем устроились работать на автомойку по адресу

2580 Glendale Blvd. Там вы проработали ровно год, а затем уволились по собственному желанию . Это связанно как-то с вашей зависимостью?

-Какой зависимостью? О чем вы говорите? Я падший лорд, взявший Иерусалим!

-Значит так, падший лорд, тебе, конченному куску дерьма, светит электрический стул за убийство пяти человек, трое из которых были сотрудниками полиции.

-Что за ересь вы несёте? Я не убиваю простых людей.

-То же самое вы говорили, когда вас задержали. Вы сказали, что не  убиваете простых людей, а  только грешников и рыцарей инквизиции, которые охотятся за вами.

-Я Ивин, падший лорд, продавший душу Сатане.

-Нет, вы- очередной наркоман, продавший душу “ангельской пыли” и героину. В результате сильнейшего наркотического опьянения, вы ворвались в дом к женщине по имени Анджелла Койн, и убили её вместе с грудным ребенком. Выпотрошили её  тело, из кишечника убитой выложили пентаграмму, а ребенка положили по центру, и воткнули ему нож для разделки мяса прямо в область сердца. Затем, вы, Джон, обмазались кровью и подожгли дом. На пожар приехали пожарные и две машины с сотрудниками полиции.

Вы оказали сопротивление при аресте. Взяли в заложницы одну из сотрудниц, выхватили пистолет из её кобуры и убили двух надвигавшихся на вас полицейских. Затем, вы свернули шею заложнице, и пустили пулю себе в висок, но она прошла по касательной, и не задела мозг.

Я ничего не говорю, а только слушаю, и судорожно потряхиваю головой. Быть не может, что все то, что я делал- всего лишь приход от наркотиков.

- Вы все еще со мной, мистер Рид?

Я киваю головой, но стараюсь не смотреть на детектива. Из глаз текут слезы, а слюна стекает на пол. Кровь стынет в жилах от услышанного.

- Я понимаю вас, мистер Рид. Но и вы поймите меня. Если психиатр докажет вашу невменяемость, то смертную казнь вы сможете избежать, заменив её на пожизненное заключение в психиатрической клинике.

-Чем это лучше смерти?

-Вы будите жить. Вернее будет жить то, что от вас осталось.

-А что осталось от меня ?,- я говорю это с долей самоиронии.

-Вы понимаете, что совершили убийство пяти человек, пытались покончить с собой, а еще употребляете психотропные вещества в таких количествах, что должны были уже давно умереть. В вашей квартире, мы обнаружили три грамма диацетилморфина и шесть грамм экгонилбензоата.

- А человеческим языком можно?

- Я уже говорил, на что вы выменяли свою душу, ведь так? Не будьте глупцом, и поймите все сами.

-Когда будет суд?

-Завтра вечером, ближе к шести.

-Мне нужно будет прийти?

-Нет, не стоит, не утруждайтесь. Вместо вас придет ваш психиатр с результатами тестов на вменяемость. Эти тесты помогут решить вашу судьбу.

-А что, по-вашему, лучше?

-Вы убили одного из моих сотрудников. Я еле сдерживаюсь, чтобы не пересчитать вам зубы и не сломать шею. Так что, в вашем случае, я думаю, лучшем решением будет смертная казнь.

Я начинаю думать над словами детектива, о том, что смерть для меня- единственный выход из ситуации.

Мужчина в плаще встает со стула, и направляется к двери, но на секунду замирает и говорит:

-И да, мистер Рид. Прощайте,- сухо сказал детектив.

Он поспешил как можно скорее убраться из моей палаты. Но на смену ему пришла девушка двадцати шести- семи лет, во врачебном халате, с маленькими губами, родинкой на левой щеке, голубыми  глазами, и превосходными кудрявыми волосами огненного цвета.

Она представилась Джессикой, моим психиатром. Её красивое без единой морщинки лицо, с интересом пожирало меня взглядом, а звук её цокающих каблуков был похож на игру пианино, которую я слышал в детстве. Если не ошибаюсь, то мать играла “Музыку Ангелов” .

Джессика садится ко мне на кровать, берет мою руку и что-то спрашивает, но я не могу разобрать, что. В голове отдается только мамина музыка…

Она сидит так со мной час, и детально изучает. Видит мои руки, и неодобрительно кивает головой вправо-влево, а потом игриво улыбается.

-Можно я буду звать вас Джон?

-Да.

-Отлично. Итак, Джон, расскажите мне, что вы помните о случившемся. Я полагаю, что этот дядька в плаще уже ввел вас в курс дела?

И я отвечаю ей на это вопрос. Рассказываю все, что помню. Она слушает, и записывает в блокнот.

-Итак, Джон. Вы утверждаете, что Ивин- вы, и книгу вы не писали. И все то, что я сейчас слышала- сущая правда?

-Да, мэм.

-Может это поможет вернуть вам память?

Она достает из тумбочки книгу в черной обложке, со странным названием “Двуликий”, открывает первую страницу и начинает читать медленно, не спеша, дабы я мог уловить каждую деталь.

Так проходит два или три часа. Она все читает и читает, а я начинаю плакать и вспоминать.

Я начал писать еще в колледже и получалось, как говорили люди, неплохо, и одновременно с этим приобрел новое увлечение… Наркотики. Сначала это было, чтобы расслабиться, ибо под ними становилось проще писать и продумывать образы. Но потом, это стало тем, без чего я не мог написать и строчки. Сначала травка, потом экстази, затем кокаин, а на последок героин. Под двумя последними, я мог писать хоть по несколько дней, не вылезая из своей квартиры. Но денег стало не хватать, и я ушел с работы. Начал помышлять мелкими грабежами, дабы купить у барыги священного порошка для себя.

Да, картинка проясняется, но легче не становится. Только хуже от осознания того, что я просто утонул в наркотиках, погряз в самообмане, и не смог отличить вымысел от правды. Хотя, что такое правда?

Она закрывает книгу, что-то пишет в блокнот и начинает говорить:

- Ваша реакция нормальная для человека. Вы плачете, ибо испытываете боль.

- Я чувствую себя мразью,- навзрыд говорю я, ощущая никчемность своей сущности.

-Нет, вы просто запутались, и вам нужна помощь.

Я начинаю реветь, как маленькая девочка, у которой отобрали куклу. Она прижимает меня к себе, гладит по голове, пытается успокоить, что-то шепчет мне на ухо:

-Тихо, тихо, успокойся  Джон. Скоро все закончится.

И вправду, скоро все закончится. Не осталось никого: мать умерла, друзей никогда не было, работы нет, я наркоман, который больше походит  на героя фильмов ужасов. Мои руки тонкие, как спички, ноги у ступней почернели, и я почти их не чувствую. А дождь, льющий за окном, только нагоняет жути.

-Джон, послушайте меня. Видя ваше состояние, я могу написать в  заключении, что вы не отдаете отчет своим действиям, и страдаете параноидальной шизофренией  , в результате воздействия на вас наркотических препаратов, которые  нарушили ваше сознание и восприятие реальности. Но, хотите ли вы после этого всю жизнь провести в психиатрической лечебнице?

Я ничего не отвечаю ей, а лишь продолжаю плакать.

-Джон, я не считаю вас психом. Все ошибаются, знайте.

После этих слов, Джессика сама начинает плакать, но спешит скорее покинуть мою палату.

Она быстро встает, направляется в сторону двери и покидает помещение, цокая каблуками, снова наигрывая мотив, слышимый мною в детстве.

Я вытираю слезы, и замечаю, что психиатр оставила книгу на моей кровати. Дрожащими руками я хватаю её, открываю на случайной странице и начинаю читать...

-Парень, ты  стоишь  на краю обрыва, где льется песня неземная, слышишь музыку богов и голоса богинь. Ты парил над миром, но продал торговцу раем душу в обмен на героин. Устав быть птицей, ты сорвался камнем, рухнул с высоты, спасаясь от судьбы. На краю обрыва ты видел, падший Ангел, как собирались сотни мотыльков- самоубийц, дабы придать себя власти беспечных грез, и вознестись ангельской пылью!

Но я помогу тебе избавиться от греха…

На этих словах, я перестаю читать, ибо картинки произошедшего со мной проскакивают в голове, как изгибы киноленты. Я вижу все в деталях. Я убил их…

Начинаю кричать и одновременно плакать, биться головой об подушку. На мои крики , в темпе вальса, вбегают два санитара. Они аккуратно хватают меня за руки, пристегивают их к кровати, что-то вкалывают мне, и я отключаюсь…

Мне снится сон. Я вижу Алукарда, но, присматриваясь повнимательнее, я понимаю, что это я весь вымазан в крови, а рядом со мной лежат два трупа.  Я и есть Алукард. Я есть свой собственный демон. Смех пронизывает мою голову. Нелицеприятная картинка сменяется темным коридором, в котором эхом повторятся “Ты Демон!” , “Сволочь” , “Мразь”, “Убийца”. Идя по коридору, с потолка на меня льет дождь. Кровавый дождь. Я падаю на колени, и начинаю молиться. Прошу помощи у Бога, но в ответ слышу лишь смех и слова :”Он отвернулся от тебя!”!

Резко, я проваливаюсь вниз и лечу. Я падаю в бездонную, черную дыру, и видимый сверху свет медленно, но верно растворяется во тьме…

Проснувшись, я слышу, как дождь все еще льет. Я не знаю, сколько спал, но судя по тому, как свело мою шею, предполагаю, что очень долго. По моему лбу стекает холодный пот. Я трясусь в ужасе от осознания совершенного.

Дверь в палату открывается, и в неё входит детектив с двумя полицейскими.

-Джон, мои поздравления. Завтра в девять утра  тебя ждет электрический стул, - с явным злорадством говорит детектив.

В ответ на его слова, я лишь улыбаюсь и смеюсь как умалишенный. Мои руки и ноги отстегивают от кровати, кидают одежду и просят одеться.

Я медленно снимаю с себя больничные тряпки, заменяя их синей тюремной робой.

Неторопливо отрываю свой зад от больничной койки и медленным шагом  вместе со своим сопровождением, я выхожу из палаты. Яркий свет от ламп бьет в лицо.  Глаза горят, пускают море слез, дабы избежать боли.Я щурюсь, но это не спасает. Белые стены сопровождают меня до выхода из больницы.

Когда я вышел на улицу, в лицо подул сильный ветер, а на голову стали падать капли дождя. Дождь очищения или плач ангелов о моей судьбе? От этих мыслей меня отвлекает толчок в спину от одного из сотрудников полиции.  Меня сажают в машину, и она начинает движение.  Встроенные в приборную панель часы показывают десять вечера.

Мы проезжаем десять светофоров, сворачиваем три раза налево, проезжаем четыре супермаркета, две заправки и, наконец, останавливаемся у городской тюрьмы.

- Ну все, Рид. Приехали. Выходи из машины, и следуй за мной,- сказал детектив.

Я осторожно высовываю ноги из полицейской машины и встаю на промокшую землю последний раз в жизни. Прежде чем меня заведут в тюрьму, прошу у детектива сигарету.

- Держи,- сказал детектив, с явной иронией.

Он засовывает её мне в рот и поджигает. Я  делаю глубокий вдох, чтоб как можно больше втянуть в себя губительного воздуха, и выпускаю этот яд на волю.

Детектив не торопит меня, а ждет завершения акта долгосрочного  самоубийства.

-Чарльз Уильямс, а что за человек играл на моих лицевых костях?

Сотрудник полиции достает для себя сигарету. Поджигает её, затягивается, делает тяжелый вздох и говорит;

-Это  мой подчиненный, оставшийся вдовцом по твоей вине.

В эту же секунду яркая молния сверкает в небе. После этих слов, я понимаю, что я чудовище...

Дождь усиливается и начинает лить со страшной силой. Капли разбиваются об мою голову, оставляя маленькие синяки. Сигарета тушится и разваливается на моих глазах так же, как и моя жизнь.

-Небеса гневаются,- говорит детектив.

Небеса гневаются, небеса гневаются…

Меня заводят в изолятор. Детектив говорит, что в семь утра мне принесут еду, которую я хотел бы вкусить в последний раз. Я отвечаю, что хочу яблочный сок, овсяное печенье  с шоколадными каплями и куриный шницель.  Полицейский улыбается и уходит.

Я ложусь на кровать и сразу засыпаю. В голове всплывают черно- белые картинки, как в старом артхаусном кино. Противоречивые мысли  посещают чертоги моего сознания, да и то слишком сумбурно, и с явным оттенком дешевизны. Я спорю сам с собой о том, что это все сказка, все вымысел, и что я сейчас проснусь, и снова буду искоренять грешников, неся мир на землю, но потом встает та же картина: я весь в крови, а рядом со мной два трупа. Нет, это не сон, это реальность!

Мои мысли прерывает яркий свет. Дверь в камеру открывается, и в неё входит мужчина в белых одеждах, с босыми ногами, длинными волосами каштанового цвета, и аккуратно подстриженной черной бородой. Я не вижу его лица, но представляю, кто это. Я тяну к нему свои руки, но он начинает отдаляться, и кивать своей головой из стороны в сторону.

Он растворяется в потоке света, и оставляет меня в кромешной тьме…

Меня будит удар полицейской дубинки по решетке. Опять я слышу знакомую мелодию у себя в голове. Стальная решетка открывается, и мне заносят мой завтрак. Все как я и просил. Детская улыбка появляется на моем лице, и я с наслаждением съедаю все, шлифуя это стаканом яблочного сока.  Я рад, как мальчишка, потому что эту еду мне давала мать в детстве. Да, давала. Память собирается, как самый запутанный в мире пазл, и я вспоминаю, что писал роман о рыцаре, который усомнился в вере, ибо Бог отказался от него. Я отдаю отчет тому, о чем сейчас подумал, и последний кусочек пазла входит в нужную каемку. Ивин, Аллукард- образ меня созданный моим подсознанием, дабы защитить меня. Те грешники, чьи души он забирал, есть множество интерпретаций меня.

Давай уйдем отсюда- говорила часть моего сознания, которая не была задета ангельской пылью и “белым”, а не демон. Хотя, судя по всему, я сам и есть демон. Да! Я и есть демон.

Из моих мыслей меня вытаскивает человек, схвативший меня за руку. Он помогает мне встать, и просит рядом стоящего полицейского помочь донести меня до пункта назначения.

Я иду по темным коридорам тюрьмы и слышу плач заключенных, удары кулаков о железную дверь одиночной камеры, как за окном бушует агрессивный дождь с градом.

Все сгущает краски сегодняшнего дня, как бы показывая, что пути назад нет.

Меня заводят в комнату со стоящим посреди нее стулом. Сажают на него, пристегивают руки и ноги. Рядом стоит священник. Он читает молитву, дабы очистить мою душу, но я вижу по лицам присутствующих тут  людей, что это просто фарс, ведь они понимают как и я, что меня ничто не спасет.

Закончив своё выступление, служитель божий удаляется с места проведения казни, растворяясь в темном коридоре.

Наступает гробовая тишина. Изредка слышны слова о том, чтобы по скорее нажали на рычаг. Это говорит тот парень,использовавший моё лицо в качестве боксерской груши. Мне предоставляют последнее слово, но я отказываюсь от него. Я слышу раскаты грома за стенами тюрьмы. В голове начинает играть знакомая мелодия “Die, Diemydarling”,по щеке стекает слеза, а во рту становиться очень сухо.

Мне кладут мокрую губку на голову, прикрывая  её металлическим шлемом. Я закрываю глаза, и мелодия усиливается. Тяжелая рука представителя закона берется за рычаг, и опускает его  вниз. Две тысячи вольт проходит по моему телу, вызывая у меня предсмертные конвульсии. Я чувствую, как кожа на лице начинает плавиться, слюни выливаются струйкой из моего рта, как водопад Килиманджаро. Во рту появляется приторный привкус крови. За две прошедшие секунды, я почувствовал  невообразимую боль, коей не было даже во время ломки. За окном я слышу раскаты последнего грома в моей жизни.

Я издаю последний вздох, и резко несусь  высь.  Воздух обтекает меня, будто я орел. Добравшись до небес,  я резко начинаю тонуть в  жидких облаках и лечу обратно к земле, как якорь балкера. Прохожу, как бур, земную поверхность, и продолжаю лететь в небытие. Но преградой  на моем пути становиться  холодный, отдающий  запахом гнили, покрытый туманом и темный, как самая  глубокая пещера, пол. Приземлившись, я начинаю лихорадочно осматривать  вынужденное место моего пребывания, но вокруг сплошная пустота…

До меня доходит, что рай и ад- все сказки людей, привыкших жить с субъективным понимание добра и зла. Нет святых облаков, нет грешного огня, есть только кромешная тьма.

Мой безудержный смех заполоняет пространство, а всеобъемлющая тьма начинает выжигать изнутри последнюю каплю рассудка. Я закрываю глазу, и растворяюсь в небытие…