Глава
Глава 12

         Деоптис. Конец лета 729 года после падения Эйраконтиса

 

Ниллон уже даже не пытался понять, что происходит.

Профессор не давал повода для подрыва доверия к нему, однако, последние его действия вызывали, по меньшей мере, недоумение.

Так, Райджес Хиден забрал из своей ячейки в банке Деоптиса весьма солидную сумму в золотых монетах, после чего закупил довольно много продовольствия: в основном, сушеное мясо, фрукты и бурдюки с питьевой водой. Также им были приобретены для каких-то целей рыболовные снасти и удилища.

На все расспросы Ниллона профессор отвечал что-то вроде «Прости Нил, мне некогда!» и «Прибудем на место — я все тебе подробно объясню».

Вот только что за «место» имелось в виду?

Они распрощались с репортерами из Дакнисса, когда отъехали на почтительное расстояние от Диргена, остановившись ненадолго в каком-то деревенском трактире. Журналистам предоставили свежих коней, и они, отдохнув всего несколько часов, отправились в сторону карифской столицы, чтобы сообщить о кровавом вероломстве аклонтистов.

Геллу также уговаривали отправиться домой, в Дакнисс, но упрямая девушка наотрез отказалась от этого.

«Я — свободный человек, — отвечала она, — и буду путешествовать по своей родной стране столько, сколько мне заблагорассудится».

Ниллону было, безусловно, приятно, что Гелла остается с ним (хоть это могло быть и не столь безопасно), тем более, он считал, что она остается из-за него. Несмотря на то, что девушка по-прежнему держалась с ним достаточно прохладно, Ниллон лелеял надежду, что Гелла испытывает к нему нечто большее, нежели простую благодарность.

А потом они вернулись в Прант.

Ниллон был до смерти рад застать отца на его рабочем месте, в библиотеке. Запинаясь, с трудом сдерживая эмоции, Ниллон рассказал обо всем случившемся в Диргене и о необходимости на время переехать в другое место.

«Я вернусь, пап. Вернусь очень скоро, — пообещал Ниллон. — Пожалуйста, забудь на это время фамилию Сиктис, и всем знакомым скажи то же самое. Если в Пранте объявятся аклонтисты, у них не должно быть никаких зацепок. И еще... обними мать за меня. И передай, что я люблю ее всем сердцем и глубоко сожалею, что заставляю так переживать».

Омунд Сиктис понимающе кивнул, после чего отец и сын, заключив друг друга в прощальные объятия, расстались.

Ниллон очень хотел увидеть мать: самому обнять ее, расплакаться, попросить за все прощения. Но он не мог заставить себя пойти к ней — было ли это трусостью или чем-то иным — сказать было сложно. Снова выслушивать упреки матери и обвинения во всех бедах профессора Хидена Ниллону казалось невыносимым.

Следующей точкой отправления был Деоптис — как надеялся Ниллон, последней.

Однако таинственные приготовления профессора Хидена не добавили Ниллону оптимизма. Гелла же вовсе сделалась молчаливой, хотя с профессором она и словом не обмолвилась с самого момента их бегства.

«Должно быть, до сих пор дуется из-за того случая на лекции в Пранте, — думал Ниллон. — Девушка... Что тут еще сказать».

Деоптис был во многом похож на Прант: тот же архитектурный стиль зданий, те же неторопливые люди на улицах. Однако город этот был самым небольшим из всей четверки Союза Побережья, и самым южным. Как показалось Ниллону, воздух здесь был чище и свежее, чем в Пранте.

         Однако именно в этом чистом и благообразном городе Ниллону вновь напомнил о себе неприятный кашель. Всерьез озаботившись здоровьем своего молодого товарища, профессор настоял на посещении врача. Возражения на этот раз не помогли Ниллону.

         — Да будет тебе известно, мой юный друг, — с настойчивостью заявил Райджес Хиден, — что мы сейчас находимся в городе лекарей: Деоптис всегда славился своей сильной медициной. Для тебя будет преступлением не обследоваться: тем более, что я слышу этот жуткий кашель уже не впервые. Я хочу, чтобы ты сегодня же днем посетил одного моего знакомого врача по имени Гивис Манай – я напишу тебе на листке его адрес.

         Вместе с листком профессор вручил Ниллону небольшой кошелек с золотыми монетами, который тот принял с большой неловкостью и даже пытался возражать. Однако Хиден ничего не хотел слышать, заявив, что со здоровьем шутить не следует, тем более что теперь и без этого проблем хватает.

         Дом врачевателя находился в десяти минутах ходьбы от постоялого двора, на котором остановились Ниллон, Гелла и профессор. 

         Дверь открыл полный круглолицый мужчина с густой черной бородой. Выслушав объяснения о том, как и от кого Ниллон узнал о нем, Гивис Манай (а это был именно он) впустил молодого человека внутрь.

         Усадив посетителя на просторном сером диване в гостиной, лекарь уселся в широкое кресло рядом с диковиной пальмой в огромном горшке и закинув ногу на ногу, с серьезным и внимательным видом приготовился выслушивать суть обращения.

         Ниллон подробно описал, когда и как часто его настигали приступы кашля, попутно отвечая на множество уточняющих вопросов.

         — Скажите, Ниллон, вы... не соприкасались с морской водой за какое-то время до того, как заметили у себя этот кашель? — напряженно поинтересовался Манай.

         — Ну-у... я, — Ниллон мучительно напряг память, — вообще-то... да, был один случай не так давно. Я купался в море и... немного наглотался морской воды.

         Врач тяжело выдохнул, помрачнев еще больше.

         — Прошу вас... Пройдемте со мной.

         Манай провел Ниллона в свой кабинет – просторное аккуратно обставленное помещение со множеством полок с самыми разными склянками и колбами и пухлыми справочниками и трактатами. Врач нацепил повязку на лицо, а затем (предварительно налив стакан воды) достал из стола какую-то небольшую капсулу черного цвета и протянул ее Ниллону.

         — Это поможет выяснить, в чем причина кашля, — пояснил Манай, — Выпейте.

         Ниллон повиновался и уже менее чем через минуту он почувствовал, как кашель сотрясает его горло.

         — Пожалуйста, сюда, — попросил доктор, подавая заблаговременно подготовленную склянку.

Ниллон откашлялся в нее, оставив на стенках некоторое количество жидкости, и вскоре его приступ прекратился.

— Теперь мне нужно изучить вашу мокроту, — сказал Манай, забирая склянку и удаляясь в соседнее помещение. — Ожидайте здесь.

Ниллону пришлось провести несколько по-настоящему волнительных минут. «Нет, нет, это не может быть что-то серьезное, — пытался успокоить он себя, — В моем-то возрасте – проблемы со здоровьем... нет, такого быть не должно...»

И вот, наконец, Гивис Манай вернулся... и лицо его выражало полнейнее смятение.

— Я исследовал вашу мокроту, — объявил врач дрожащим голосом, — и... обнаружил в ней частицы яда гаскумбайской медузы. Эти твари редко заплывают в наши воды, но... похоже, вам сильно не повезло, мой дорогой.

— Ч-то это значит? — упавшим голосом проронил Ниллон.

— Гаскумбайская медуза – возбудитель водяной чахотки, — пояснил Манай. — И ваши симптомы говорят о том, что именно этот недуг вы и подхватили...

Голова у Ниллона пошла кругом.

— Это... смертельно? — выдавил он через силу.

— Мне неизвестно ни одного случая исцеления, — сдавленно проговорил Манай, тяжело опершись на стол.

Ниллон оцепенел. Голова его загудела, сердце в одно мгновение словно превратилось в огромный свинцовый сгусток.

— Я... я не понимаю... как... как это...

— Я могу вам лишь предложить приобрести у меня редкие бирюзовые сиппурийские бобы – если будете принимать их раз в неделю, сможете продлить себе жизнь на несколько месяцев... может быть, на год.

Как в каком-то тумане Ниллон достал золотые монеты, оплатил предложенные ему бобы, и, пробормотав что-то невнятное на прощание, отправился обратно к Гелле и профессору.

«Нет. Я не стану им говорить», — сказал себе Ниллон, попытавшись изо всех сил принять более-менее естественный вид.

Впрочем, профессор не стал его сильно допрашивать, удовлетворившись сообщением о том, что Ниллон купил-таки необходимое лекарство. Райджес Хиден был уже вовсю занят подготовкой к отбытию с постоялого двора. А вот Гелла нахмурилась и тревожно покосилась на Ниллона, точно почувствовав неладное.

Через пару часов Ниллон, Гелла и профессор Хиден прибыли на городской пирс. Куда лежал их путь дальше, можно было только гадать, поэтому Ниллон твердо решил, что теперь-то он непременно выведет профессора на чистую воду.

— Куда мы направляемся? — осведомился он решительным тоном.

Райджес Хиден будто не слышал его, глядя на группу лодочников неподалеку.

— Я жду ответа, сэр, — Ниллон негрубо схватил старика за рукав.

— На остров Скорби, — ответил профессор Хиден, никак не реагируя на встревоженность молодого человека. — Там мы будем в безопасности.

— На остров Скорби? Я всегда считал его необитаемым.

— Наши враги тоже так считают — и это нам на руку.

— Но где мы будем жить там? — внезапно вмешалась Гелла.

— Ну, у меня имеется там особняк... Правда, я не был на острове уже лет сорок. Должно быть, все пришло в упадок.

Профессор направился к лодочникам, чтобы обсудить цену за перевозку. Ниллон с Геллой

стояли поодаль, поэтому не слышали разговора, хотя можно было представить, как отреагируют лодочники просьбе переправить троих людей на необитаемый остров.

Однако Райджес Хиден вновь удивил Ниллона: вернувшись, он заявил, что не стал платить за переправку на остров, а просто купил лодку. Профессор объяснил это соображениями секретности: ни один человек в Деоптисе не должен знать о том, что они плывут на остров Скорби.

Затем Ниллон, Гелла и профессор, забрав пожитки с постоялого двора, отправились на пирс. Погрузив все, что у них было, в лодку, они забрались в нее сами и оттолкнулись от  берега веслом.

Город постепенно удалялся, а лодка, покачиваясь на волнах, неспешно рассекала водный простор Пряного моря. На веслах сидел профессор Хиден — несмотря на уговоры своих более молодых спутников, он отказался от их помощи, уверяя, что гребля полезна для его рук.

Ниллон давно не бывал в море, хотя раньше, будучи помладше, он любил бывать с родителями на прогулочных судах, которые частенько заходили в Прант.

Иные испытывали страх, будучи окруженными со всех сторон водой, однако Ниллону нравилась морская стихия, и он неплохо умел плавать. И тут ему сделалось невероятно горько, когда он вспоминал о том, какую страшную шутку водная стихия сыграла с ним. Дул несильный восточный ветер, водная гладь искрилась в косых лучах вечернего солнца.

— И все проклятый кампуец... — чуть слышно пробормотал профессор.

— Что? — переспросил Ниллон.

— Кампуйский солдат... Если бы я подстрелил его, то Гелле не нужно было бы кидаться в бега... Думаю, кроме него ее никто не запомнил.

— Да хватит вам убиваться из-за этого, сэр! Вы ведь все равно не успели бы перезарядить эту вашу, как ее... аркебузу. Кстати, вы взяли ее с собой?

— Нет, не стал. Слишком громоздкая.

— Кстати, забываю спросить, а откуда она у вас?

— Ну... — замялся Хиден, — приобрел у одного торговца редкостями.

— Сэр, я не хочу показаться занудой, но... разве законно иметь такую вещь? Это ли не прямое нарушение Заповедного Пакта?

— Послушай, Нил, — профессор многозначительно прочистил горло, — мы сейчас не в том положении, чтобы изображать законопослушных граждан.

«И находимся мы в таком положении по вашей милости», — про себя подумал Ниллон.

Заповедный Пакт был принят в 11 году после П.Э.: инициатором выступил молодой Кариф, основанный беженцами с Эйраконтиса. Согласно Пакту все государства-участники обязывались принимать все возможные меры для недопущения развития техники и любых естественных наук. Карифяне рассматривали гибель Эйраконтиса именно как кару за хищническое истязание природы, которое осуществлялось с помощью хитроумных машин олигархов. Все образцы технической мысли Эйраконтиса, уцелевшие после гибели этой державы, также были уничтожены. Ну, или почти все.

— Знаете, — начал профессор Хиден, загадочно улыбаясь, — лет двадцать назад я сидел в библиотеке в Гируллаке, и под руку мне попалась прелюбопытная книжка. Она называлась «Эйраконтис: Исход и расселение», кажется, так. Автор неизвестен. Так вот: в ней упоминалось о группе судов островитян, причаливших в районе современного северного Геакрона. Автор сообщает о множестве различных устройств, которые эйраконтийцы привезли с собой.

Я изучал другие манускрипты ранних карифян. Во множестве из них упоминается, что в Эйраконтисе существовала партия возрождения Культа Природы, требовавшая отказа от вырубки лесов и загрязнения моря, которое неизбежно происходило при выкачивании топлива. Олигархи и их приспешники смеялись над «природниками», но когда Эйраконтис пал, выжившие убедились в их правоте.

Так вот. Беженцы, высадившиеся в названном мною месте, приняли решение бросить свои машины где-то недалеко от побережья. Они понимали, что механизмы могут пригодиться им в новом, необжитом краю, но боясь, что проклятие Эйраконтиса последует за ними, решили немедленно от них избавиться.

У меня есть сомнения в правдивости этой истории, изложение мыслей автора показалось мне каким-то... беглым. Впрочем, возможно, сам он являлся рядовым участником этих событий, и не обладал красотою литературного слога.

Но как бы там ни было, я размышляю вот о чем. Ох, несдобровать нам всем, если Тиам Дзар каким-то образом откопает эти артефакты...

— Уж лучше Дзар, чем аклонтисты, — мрачно заметил Ниллон.

— Час от часу не легче.

Лодка неспешно продолжала свой путь; профессор Хиден решительно отвергал все попытки Ниллона и Геллы подменить его на веслах, притом он действительно совсем не выглядел усталым.

Полоска берега материка все больше истончалась, а остров Скорби, напротив, приближался и приближался.

— Вы долго здесь жили, профессор? — спросил вдруг Ниллон после продолжительного молчания. — Должно быть, славное место. Уединенное...

— Да, долго, — нахмурившись, ответил Хиден. — Мы жили здесь с женой... Знаете, для меня название этого острова в каком-то смысле говорящее. Столько воспоминаний связано с ним! Не верится, что так быстро могло пролететь время...

После этого все трое погрузились в задумчивое молчание. День постепенно угасал; Ниллон наслаждался картиной того, как переливается морская гладь в лучах заката.

Прошел еще час, и вот, перед ними, уже менее чем в одной миле, зажелтел обширный песчаный пляж острова. Издали казалось, что остров покрыт в основном лесом, хотя вдалеке  виднелись довольно живописные скалы.

Лодка плавно врезалась в мягкий песок пляжа, после чего Ниллон, Гелла и профессор Хиден выбрались из нее, и общими усилиями вытащили ее на берег. После того, как разобрали все вещи, профессор попросил следовать за ним.

Лес начинался уже через полсотни футов от берега. Он состоял полностью из невысоких лиственных деревьев и кустарников. Здесь было свежо и приятно, хотя довольно мрачновато, особенно в вечерний час. Профессор Хиден шел уверенно, забирая немного на северо-восток. Всего через несколько минут ходьбы лес поредел, и путники оказались перед невысоким холмом, на котором стоял мрачный, заброшенный дом.

Каменные стены дома поросли мхом и лишайником, окна безжизненно чернели, входная дверь перекосилась и подгнила. По впечатлению Ниллона, это было поистине удручающее зрелище. Трудно было представить, что когда-то здесь проистекала счастливая и полная душевной теплоты семейная жизнь.

Подойдя к двери, профессор Хиден вздохнул и невесело рассмеялся:

— Похоже, я забыл ключ. Придется подналечь...

Он толкнул дверь боком — однако, она оказалась не заперта и без труда распахнулась. 

— Сколько лет прошло! — с усилием проговорил профессор. — Оказывается, тогда я даже не запер дом. Да и зачем бы? Давайте зажжем свечи, а то, пожалуй, навернемся здесь! Нужно обследовать дом и узнать, какие комнаты еще пригодны для жилья.

Профессор Хиден достал огниво и зажег в гостиной несколько свечей, после чего в помещении стало заметно светлее. Ниллон с Геллой шмыгнули в просторную комнату на первом этаже: здесь было грязно, полно каких-то ящиков, бочек и обвалившихся с потолка досок.

В другой комнате было более уютно. Повсюду была пыль, но, по крайней мере, имелись кушетка и кровать.

— Ты не возражаешь, если мы останемся в одной комнате? — спросил Геллу Ниллон.

— Вовсе нет, — просто ответила девушка. — Да только здесь бы прибраться... Ах, вот и метелка с совком! Сейчас немного разгоню эту пыль.

Ниллон был слегка удивлен:

— Ого! А я-то думал, что дочь карифского политика сочтет подметание полов ниже своего достоинства.

— Я не из семьи аристократов, — объяснила Гелла. — Мой дед добился богатства своим трудом. Отцу тоже никто не занимал места в Совете. И я росла как самый обычный ребенок: никаких слуг и частных учителей. Но у меня было счастливое детство... И с братьями мне повезло.

— У тебя есть братья?

— Да, два нежно любимых старших брата, Гуго и Виберт.

— Славно. А я вот не знаю, каково это – иметь брата или сестру.

Ниллон и Гелла разговорились: до этого момента их стесняло присутствие других людей. Они рассказывали друг другу о своем детстве, своей семье, своих привычках, увлечениях. Именно теперь, осознав себя в сущности обреченным человеком, Ниллон испытал особенное удовольствие от такого простого человеческого общения.

Ниллон узнал, что отец Геллы, Гранис Брастолл, пожалуй, самый влиятельный член карифского Правящего Совета, его мнение имеет огромный вес при принятии государственных решений. Он консервативен, однако рассудителен. Старший из братьев Геллы, Виберт Брастолл — ротмистр карифской армии, характером в общем походит на отца, однако порою резок и вспыльчив. Второй брат, Гуго, – живописец, человек кроткого нрава, хозяин чудесного сокола по имени Моэлис.

Сокол этот, по словам Геллы, попал к Гуго случайно — и явился настоящим сокровищем для семьи Брастоллов. Дело в том, что Гуго владеет способностью телепатически общаться с соколом, впрочем, мало кто, кроме членов их семьи Брастоллов сумел самолично удостовериться в этом.

Мать Геллы умерла, производя свою дочь на свет, а Гранис Брастолл, храня верность супруге после ее смерти, остался вдовцом и по сей день.

Сама Гелла была с детства активным, любознательным ребенком. Она рассказала, что любит петь, играть на арфе, танцевать, рисовать, и даже немного фехтует. А еще она страстная любительница путешествовать в одиночку, что вызывает неудовольствие у ее родных.

Как это часто бывает, за разговором Ниллон и Гелла потеряли чувство времени.

— Что-то не слышно профессора, — заметил Ниллон. — Кажется, он отправился на второй этаж.

— Быть может, задремал, — пожала плечами Гелла.

— В любом случае, пойдем-ка проведаем его.

Они отправились на темную деревянную лестницу в другом конце гостиной.

— Аккуратнее, Гелла, — предупредил Ниллон, — смотри, куда ставишь ногу. Некоторые ступени весьма шатки.

На втором этаже находился длинный коридор. Солнце уже село, и здесь было еще темнее, чем на лестнице. Где-то вдалеке виднелись прогалы в крыше, на полу валялся какой-то мелкий мусор.

— Профессор! — позвал Ниллон. Ответа не последовало. — Профессор! Вы где?

Ниллон заволновался.

В другом конце коридора дверь была приоткрыта, и молодые люди широкими, осторожными шагами, стараясь ни обо что не споткнуться, направились туда.

Это была небольшая жилая комната с балконом. Здесь все было обставлено скромно, но достаточно красиво. Большая кровать с пологом покрылась толстым слоем пыли. В углу помещалось большое кожаное кресло. На прикроватной тумбочке стоял узорчатый канделябр, а рядом с ним был прямоугольный след, не тронутый пылью — как будто только что здесь находился какой-то предмет, но его убрали.

Профессора нигде не было видно. Но тут Ниллон присмотрелся, и вдруг увидел на балконе знакомую фигуру в синем сюртуке.

— Профессор, сэр, с вами все в порядке?

Молчание.

Ниллон взошел на балкон и увидел, что профессор Хиден держит в руке застекленный портрет, на котором изображена красивая женщина с узким разрезом глаз. На лице пожилого человека изображалась крайняя скорбь и страдание: изогнутые губы, нахмуренные брови. Он не отрываясь смотрел на портрет, и появление Ниллона не вызвало у профессора никакой реакции.

— Сэр, — несмело начал Ниллон, — быть может, нам не стоило...

— Это последняя память о ней, — произнес Райджес Хиден надтреснутым голосом. — Портрет нарисовал макхариийский уличный художник в Гаскумбае — как же давно это было... Я не мог оставаться здесь после того, как ее не стало. Хотел сжечь этот дом... Не смог. Просто бежал прочь...

Ниллон выдержал паузу, после чего вновь решился заговорить:

— Корхейские женщины славятся своей красотой. Думаю, тот художник был не льстец. Как звали вашу жену? Что с ней стало?

Ниллон боялся, что этот вопрос может ранить профессора, но тот с каким-то отстраненным видом отложил портрет на подоконник, обратил свой взор на лес внизу и проговорил уже более ровным тоном:

— Лийя. Ее звали Лийя. И она – самое прекрасное, что случалось со мной в моей жизни. С ней я чувствовал себя в полной мере... человеком. Ты спрашиваешь, что стало с ней? Знаешь, Нил, я просто пережил ее. Лийю сразила не болезнь, но возраст. Так бывает...

Тут профессор Хиден облокотился на перила балкона, издал что-то среднее между болезненным смехом и кряхтением и чуть слышно, но как-то зловеще произнес:

— Проклятый недуг, или что это... не старею.

И хотя Ниллон совершенно не понял в тот момент смысла этих слов, однако бессвязный поток пугающих догадок уже тогда родился в его голове.

— Простите, сэр, — Ниллон постарался сохранить обыденность тона, — вы никогда мне не рассказывали о своей жизни, о своем детстве... Должно быть, вы прожили долгую жизнь...

— Даже слишком долгую, — пугающе холодно произнес профессор, все еще не глядя на Ниллона.

Гелла все это время молча наблюдала за их разговором, стоя в дверях балкона.

— А где вы родились? — спросил Ниллон — И... и сколько вам лет?

С непроницаемым выражением лица профессор Хиден обернулся к Ниллону и без доли колебания произнес:

— Можешь счесть меня безумным, но я не могу дать ответа ни на один из этих вопросов.

Ниллон раскрыл рот, не в силах проронить ни звука.

— Нет, не думай, — продолжил профессор Хиден, — у меня никогда не было потери памяти или чего-то в подобном роде. Да и за то время, что ты знаешь меня, я не давал повода усомниться в здравости моего рассудка.

Мое детство? Нет, я не помню ни отца, ни мать, ничего вообще... Будто бы я родился уже взрослым. Я был тогда молод, Нил, молод и полон сил. А что самое поразительное — эти силы совершенно не оставляли меня с годами. Я даже не помню, чтобы болел хоть раз. Все мои друзья состарились и умерли, а мне хоть бы что! Моя жена умерла, прожив со мной в браке пятьдесят лет, а я, многолетний старик, не чувствовал даже легкой одышки при беге! Как объяснить это, Ниллон? Я объездил весь мир. Я положил жизнь на то, чтобы узнать разгадку, но не приблизился к ней ни на дюйм. И это притом, что треклятая жизнь и не думает заканчиваться!

Профессор сделал небольшую паузу и продолжил:

— Знаешь, я до сих пор часто в муках напрягаю память... и вижу волны. Море — притягательное и таинственное. Знаешь, меня выбросило на берег — то был берег Сиппура... и потом началась моя жизнь — та, которую я помню.

— Но разве это не объясняет хоть что-то? — спросил Ниллон. — Должно быть, вы были моряком, и ваше судно потерпело крушение.

— Вот только как объяснить то, что я прожил сто тридцать лет? — профессор неприятно осклабился. — И это только в той жизни, которую я помню. Да-да, Ниллон, сто тридцать лет — число непростое: оно кое-что, да значит. Именно столько лет назад был уничтожен Карагал. Все это можно было бы счесть каким-то чудовищным совпадением, если бы не те непередаваемые образы, что являются мне во снах. Я вижу темные катакомбы, просторные белые залы, высокие заснеженные горы. Это Карагал, я знаю. Еще я вижу надвигающуюся тьму... огромную волну, от которой дрожь пробегает по всему телу... И та волна весьма необычной природы: она не могла возникнуть иначе, как под воздействием очень могущественной и грозной воли. Я чувствую присутствие неких сущностей — незримых, но наделенных волей и разумом. Непросто признавать, но это очень похоже на то, как аклонтисты описывают своих божков.

Ниллону вспомнились слова Гултара Локобона на конференции: «Аклонты — не вымысел, не надуманные идолы, не порождение чьей-то демагогической философии. Они реальны, также как и мы с вами».

— Меня неодолимо влечет к островам, где некогда лежал Карагал, но всю жизнь меня что-то сдерживало от путешествия туда. Но теперь... Теперь я решился.

Теперь Ниллон почти с ужасом взирал на профессора. В свете луны, с пепельным оттенком кожи и серыми глазами, которые сейчас могли показаться пустыми, Райджес Хиден походил на какой-то жуткий призрак — облик его не выражал ничего положительного.

— Как мало я о вас знал, сэр... — упавшим голосом проговорил Ниллон. — Что вы такое, профессор?

— Это я и намерен выяснить, — отвечал Хиден. — Я отправлюсь на карагальский архипелаг, чтобы разгадать тайну Аклонтов, а заодно и тайну собственной жизни. В этой войне нам не победить, используя силу простого оружия.

— Вы хотите, чтобы я отправился вместе с вами? — неожиданно для самого себя спросил Ниллон.

— Нет! — отрезал профессор. — Это исключено. Это тяжкое испытание я должен перенести в одиночку.

— Карагал... — в задумчивости протянул Ниллон, как будто пробуя это слово на вкус. — Империя колдунов и безумцев.

— Колдуны – пожалуй, неверное слово, — поправил профессор. — Лично я не верю в волшебство. Карагальцы владели концентрированной силой разума, псионикой. Сиппурийцы, разумеется, не знают этого (а если кто и знает — не разглашает).

— Я очень хочу отправиться вместе с вами! — в сердцах воскликнул Ниллон.

— Нет, Нил! Даже не проси – это слишком рискованно!

— Но это может быть мой последний шанс! — закричал Ниллон с дрожью в голосе. — Я ведь все равно умру!

Гелла и профессор остолбенели.

— Да, это так! — выпалил Ниллон. — Ваш врач сказал мне, что у меня водяная чахотка... так что жить мне осталось недолго. Но если там, в вашем Карагале, остались до сих пор какие-то колдуны, и есть хоть малейший шанс, что они излечат меня или произойдет еще какое-то чудо – то я согласен! Терять мне все равно нечего...

И Ниллон закашлялся громко и продолжительно.

— Я не стану лгать тебе, Нил, — заявил профессор после тягостной паузы, — путешествие будет не из легких, и безопасность тебе никто не гарантирует. Но если положение твое и впрямь настолько отчаянное, то... я готов! Готов попытаться помочь тебе. Однако сразу скажу, что ничего не обещаю – не люблю давать пустые надежды. Впрочем, не думай, что ты будешь лишь праздным попутчиком: я обнаружил некие псионные способности и в тебе.

— Во мне? — изумился Ниллон.

— Ну да. Вспомни тот случай на маяке: тогда я не сказал тебе всей правды. Ты выжил как раз из-за того, что в критический момент псионная энергия высвободилась и создала вокруг тебя подобие поля, смягчив тем самым падение. Твой разум воспротивился самой мысли о смерти, Ниллон, это и спасло тебя. Думаю, что он снова может тебя спасти и найти средство от недуга. 

Мысли лихорадочно закружились в голове у Ниллона:

«Почему-то уверен, что будь здесь отец, он положил бы мне руку на плечо и сказал: «Иди за этим человеком, сынок, и не бойся — он из тех, кому можно верить». Я и сам понимаю, что нужно как-то решительно менять свою жизнь».

— Тогда я тоже отправлюсь с вами! — впервые подала голос карифянка, все это время стоявшая у двери балкона.

— Нет! — в один голос воскликнули Ниллон и профессор Хиден.

— Гелла, девочка, — с неожиданной мольбой в голосе произнес профессор, — послушай меня! Я верю, что ты привязалась к Ниллону, и даже верю, что между вами что-то назревает, но теперь вам просто необходимо расстаться. Ты должна отправиться в Дакнисс, чтобы убедить своего отца заключить союз с Геакроном.

— Что!? — воскликнула Гелла. — Стакнуться с Дзаром, с этим чудовищем? Отец никогда не пойдет на это.

— Ты сможешь убедить его, я верю. Гелла, я был груб с тобой в Пранте, я могу не нравиться тебе, но сейчас я прошу сделать это не ради себя. Сделай это ради своей родины, Карифа. Ты была на Диргенской конференции, ты была свидетельницей вероломной жестокости аклонтистов, и кому как не тебе, дочери Граниса Брастолла, убедить своего отца в необходимости единения эйрийских народов перед лицом общего врага. Сейчас многое зависит от тебя. Решайся!

— Я... я согласна, — упавшим голосом проговорила девушка после минутного молчания.

Ниллон бросился к ней на шею, и около минуты они не выпускали друг друга из крепких объятий. После Ниллон как-то растерянно проговорил:

— Надеюсь, сэр, все это будет не зря... А пока объясните мне, как вы намерены преодолеть то огромное расстояние, отделяющее нас от Карагала, и каким образом мы преодолеем препятствия, которые, вне всякого сомнения, будут чинить нам аклонтисты?

— Неподалеку здесь есть укромный грот, в котором до сих пор стоит яхта, которую мы с женой использовали для прогулок. Впрочем, это довольно крепкое и быстроходное судно, оно нам подойдет. Надеюсь, годы не сильно повредили его.

Мы все отправимся в путь завтра, нельзя терять ни дня: особенно это касается тебя, Гелла. Мы не знаем, что сейчас предпринимает Йорак Бракмос; быть может, он только собирает армию, быть может, сиппурийцы сейчас заняли Виккар, а может, крепость Райек уже в осаде — этого мы не знаем. Надо действовать без промедления.

Ниллон чувствовал, что покидает балкон уже несколько другим человеком. Несмотря на обреченность, он ощущал нависшее теперь над ним бремя ответственности. Ответственности за то решение, которое он принял, и его последствия.

Страха Ниллон не испытывал: та острая необходимость жить осмысленной жизнью, наконец нашла способ осуществиться — профессор предоставил его.

Они с Геллой в молчании спустились вниз, в выбранную ими комнату.

— Так странно все перевернулось в один момент... — тихо проговорил, наконец, Ниллон. — Но профессор прав: каждый из нас должен выполнить свою миссию.

— Ниллон, как же так? — воскликнула Гелла, и Ниллон увидел, что слезы стоят в ее глазах. — Ты не можешь умереть...

— Это мне наказание... за то, что не ценил жизнь. За то, что проводил ее в праздности...

— Не говори так! — Гелла закрыла лицо рукой.

Некоторое время оба молчали.

— Как ты думаешь, профессор в порядке? — вдруг спросила Гелла.

— Думаю, что вполне, — ответил Ниллон, не чувствуя, тем не менее, полной уверенности в своих словах. — И я ему верю: это достойнейший человек из тех, с кем мне доводилось общаться.

— Он назвал моего отца убийцей.

— Профессор не хотел оскорбить тебя таким образом. Он лишь имел в виду, что политик принужден совершать необходимое зло во благо своего народа...

Ниллон и Гелла еще долго разговаривали, спорили, смеялись, даже не думая о том, чтобы лечь спать. Они поняли, что по-настоящему интересны и даже близки друг другу. Им хотелось быть вместе постоянно, чтобы никакие невзгоды не разлучили их.

— В этом что-то есть, согласись, — взволнованно произнесла Гелла, глядя Ниллону прямо в глаза, — знать, что это последние часы перед долгой разлукой, наслаждаться каждой минутой, ощущая безвозвратность момента. Будто стоишь на краю пропасти...

— Я не хочу расставаться с тобой Гелла! — в сердцах воскликнул Ниллон. — Очень не хочу! Но это лучше, чем если бы ты смотрела на то, как я загибаюсь...

— Ох... как же это тяжело! Не думала, что все обернется так... Но, ты знаешь, у меня есть одно предчувствие. Можешь считать меня наивной дурочкой, но я уверенна, что мы еще встретимся. Обязательно встретимся!

Ниллон лишь невесело усмехнулся.

— Ладно, прости, Гелла, я совершенно разбит и... хотел бы наконец отдохнуть. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Ниллон!

Утро возвестило своим приходом начало новой эпохи: эпохи борьбы, опасностей и самоотверженного мужества.

Профессор Хиден разбудил их примерно за два часа до полудня (по нему самому было сложно определить, спал ли он вообще) и объявил, что после плотного завтрака они отправятся в грот, где стоит яхта профессора. Геллу высадят в Деоптисе, после чего она поедет домой, а Ниллона с профессором ожидает долгое морское плавание вокруг Роа.

— Вариант обогнуть материк с севера отпадает, — объяснял профессор, пока они пробирались через лес, — грядет осень, а штормы в Эйрийском море в это время чересчур жестоки. Поэтому мы обойдем берега Макхарии и Корхеи на почтительном расстоянии, чтобы избежать встречи с их судами. В любом случае, наша яхта довольно быстроходна, и мы без труда уйдем от преследования кораблей аклонтистов. 

— Что насчет продовольствия? — поинтересовался Ниллон, перелезая через толстый ствол упавшей сосны.

— Купленной мною провизии должно хватить на дорогу до Карагала, к тому же я приобрел снасти для ловли рыбы.

— Но... что насчет обратной дороги, сэр?

— В Карагале должно быть полно фруктов и источников питьевой воды — питались же чем-то карагальцы, когда жили там.

«Звучит не слишком обнадеживающе... Но что поделать».

Грот, о котором говорил профессор Хиден, был достаточно глубоко врезан в береговую линию острова. Глубина, судя по цвету воды, была здесь немалой. Сбоку имелась небольшая каменистая тропинка, так что можно было проникнуть внутрь, не намочив ноги.

И хотя там, куда они прошли, было уже довольно темно, Ниллон все-таки различил очертания яхты: крупная, с высокими бортами и белыми, потускневшими парусами. Судно оказалось во вполне исправном состоянии.

Ниллон, Гелла и профессор Хиден погрузили на яхту все тюки с пожитками, после чего взобрались на борт сами.

Выйдя из бухты в открытое море, они направили судно в сторону Деоптиса. Профессор Хиден стоял у руля, а Гелла изучала интерьер каюты, в тот момент, когда Ниллон закричал:

— Сюда! Сюда, скорее сюда! Идите сюда!

Профессор Хиден, а вслед за ним и Гелла, явились на зов.

— Сюда! — кричал Ниллон. — Смотрите, что там!

Со стороны Деоптиса в небо поднималось множество столбов дыма. Расстояние было велико, но все же Ниллону показалось, что где-то он заметил горящий огонь. В море неподалеку от города можно было заметить флотилию из восьми-десяти кораблей.

Профессор Хиден стремглав кинулся в каюту, и через полминуты вернулся с подзорной трубой в руках.

— Чьи это корабли, профессор!? — вскричал Ниллон, теряя самообладание. — Что за герб на парусах?

Профессор Хиден помедлил еще несколько мгновений, напряженно сглотнул, после чего произнес голосом человека, ведомого на смерть:

— Перекрещенные сабля и гарпун. Аймерот. Похоже, война уже началась...