«Каждое произведение искусства — это акт веры, иначе незачем было и стараться. Это словно послание в бутылке или крик в темноте. Оно передает слова автора: «Я здесь, я верю, что ты где-то есть, и в случае необходимости когда-нибудь отзовешься, даже если этого не произойдет при моей жизни»

Предположительно слова Дженетт Уинтерсон

Все события в жизни — эхо, отголоски прошлого. Если когда-то очень давно ты совершил глупость, эта глупость будет преследовать тебя год за годом, век за веком, жизнь за жизнью, пока ты не поймешь, как все исправить, как найти выход из петли, в которую загнал сам себя. И каждое повторение может стать началом новой петли. Собственно, это и есть жизнь — бесконечные петли и колтуны, которые ты создаешь на нитях, сплетенных для тебя Судьбой. Ты можешь идти по ним до тех пор, пока не научишься обходиться без колтунов...

Или пока у Судьбы не закончится терпение.

0. The Fool

Открой глаза, вдохни прохладный, пряный воздух летней ночи. Почувствуй сладость меда и горечь полыни, нежность полевых цветов и тепло конской шерсти в сплетении запахов, окунись в них с головой. Запомни первые шаги по мокрой траве и страх провалиться в бездонное небо, полное крупных, яркий звезд. Беги за вороном, запинаясь о корни засохших деревьев, лови скользкую рыбу за хвост, с головой окунаясь в ледяную воду реки, прячься в лисий мех, растворяясь в чаще при виде охотников. Учись ходить по настоящей земле, маленький оборотень. Смотри, как вместе с тобой делают свои первые шаги человеческие дети. Живи с ними, возле них, наблюдая, как плачет посаженный на цепь волк и увядает сорванный цветок, как истекает кровью раненый копьем медведь и утробно хохочет лесовик, уводя отцов на охоту, с которой им не вернуться. Запоминай крик новорожденного, вздох влюбленного, улыбку старика.

Но никогда не пытайся примерить на себя жизнь человека, маленький оборотень. Ты видишь их радость, слышишь, как возвышенна их хвала Солнцу и Лету, как тепло в их домах Зимой, и как шумны и веселы их свадьбы. Но смотри внимательно: где есть радость, есть и печаль, где есть хвала — всегда будут проклятия, а каждая новая жизнь идет рука об руку со смертью. Не обманись их улыбками: человеческое горе больно ранит, впиваясь в сердце когтями куда острее твоих. Тебе еще столько нужно узнать, но их страх перед теми, кем им никогда не стать, может стать причиной твоей смерти раньше, чем ты узнаешь и малую толику.

Беги же в этот новый, странный мир. Лови тонкую паутинку секретов, затерявшихся между оленьих рогов, считай ритм, в котором бьется сердце загнанного зайца. Учи сказки грозовых туч и расчесывай шерстку о кусты шиповника, привыкай к лютой стуже и весенним капелям. И слушай, внимательно слушай песню ветров: обволакивающий голос лести южного, чарующий напев восточного, порывистый и тревожный призыв западного и мертвенно-спокойный плач северного. Сравнивай их, ловя обрывки чужих жизней, блуждающих в стремительных потоках...

Жди, пока одна из них не позовет тебя, чтобы показать дорогу домой.

1. The Magician

Оглянись вокруг, маленький оборотень. Ты так долго жил среди людей, что уже забыл, как выглядит мир без них: привык, просыпаясь, слышать гомон деревень, а засыпая — колыбельные женщин, запомнил, что означают узоры на их одеждах. Ты научился охотиться, как они, есть то же, что едят они; запомнил каждого шамана, ведуна, знахаря и ведьму, что проходили этими землями, нашел ответы на все их вопросы — даже те, про которые они сами еще не догадались.

Сначала ты просто пытался помочь — бежал за дымом колдовских костров, указывал заблудшим душам путь и приносил на своих пушистых хвостах тайны, которыми так жаждали обладать люди. Не ожидая благодарностей, загонял зверя для непутевых охотников, уговаривал русалок отпустить забредших в их сети юношей, просил лешего не морочить детей, убежавших играть в лес. Не умея пройти мимо, совал нос в любое дело, затеваемое людьми, и, заинтересовавшись, доводил его до конца даже тогда, когда сами люди опускали руки. Из простого любопытства ты смог помирить небольшой род с лесом и речкой, небом и землей — и род этот счел тебя своим заступником, присланным предками. Люди стали вырезать твои портреты на прялках и плугах, вышивать на священных одеждах, выкрашенных в цвета твоей шерстки. Род рос, росла и его вера в тебя — проводника, защитника и благодетеля. И вот уже на крышах деревенских домов появились деревянные головы и травяные хвосты — точные копии твоих, а старики, рассказывая детям сказки, называют тебя своим прародителем. И даже шаманы и ведьмы, ведуны и знахари рода перестали обращаться к духам и богам, обращая свои молитвы только к тебе, скрепляя заговоры, благословляя и проклиная твоим именем.

Ты так долго жил среди этих людей, маленький оборотень, окруженный почитанием и верой, что забыл: все это лишь легенды одного рода. А забыв, поверил в них и сам — не со зла, но из любопытства, начал перекраивать жизнь деревни и мир, ее окружающий, по своему усмотрению. Но легенды — это всегда только легенды: сил твоих не хватило совершить задуманное, и люди, видевшие это, начали терять свою веру. Люди не склонны к долгим разбирательствам: для них истинно только то, что они видят здесь и сейчас. Что бы ни сделал ты для них раньше, теперь они видели лишь бессилие того, в кого так верили; больно хлестнуло твою душу разочарование, что видел ты в их глазах, но еще больнее было клеймо обманщика и лжеца, превратившееся в прозвище злого и хитрого духа, способного только вредить.

Но ты так привык быть для людей всемогущим, что не смог вынести их презрения. Забывшись, в бессильной ярости ты сделал то немногое, что мог: когда взошла полная луна, принес из далекого прошлого пряный воздух летней ночи и дым колдовских костров, обернул в тяжелые туманы сказания туч и вплел их в паутину глубокого, тревожного сна. Пройдя по деревне, каждый дом укутал ты этим мороком, да так плотно, что даже время попалось в сплетенную тобою ловушку для людских душ. Не успела сбежать даже старая ведьма, живущая на отшибе: так и застыла, держа в руках тимьян и птичий черепок. И только душа последнего человека попалась в эту тугую сеть, как лес, до того безмолвно наблюдавший, с треском сдвинулся с места; взволновались воды реки, громко вздохнула земля — все договоры о мире, заключенные тобой когда-то давно, стали недействительны, когда исчезли те, с кем нужно было хранить мир. Подобрался лес вплотную к воде, посторонилась земля — и на месте домов и дворов с хлюпаньем сомкнулась грязная жижа болота. А надо болотом, видимый только при свете полной луны, повис густой туман, полный неясных теней и призраков, пашущих землю, поющих колыбельные и до дрожи пугающих даже кикимор, ненароком заглядывающих в новое болото.

Оглянись вокруг, маленький оборотень. Ты так долго жил среди людей, что уже забыл, как выглядит мир без них. Теперь ты сможешь это вспомнить.

2. The High Priestess

Ты очень долго бежал, спасаясь не то от себя, не то от долгого, холодного эха густого тумана болот. Но у любого пути есть свой конец — и твой не стал исключением. В тишине старой чащи ты нашел покой и тишину, каких давно не было в твоей жизни. Под непролазным буреломом вырыл себе нору: уютный и теплый дом, стены которого выложены высохшими цветами медуницы, стеблями кислицы и осокой, а пол покрыт толстым слоем хвои. Подружился с огромным медведем и научился собирать его шерсть, остающуюся после линьки на стволах могучих деревьев, показал белкам, как прятать запасы к зиме, а паучьи сети развесил там, где лось не смог бы случайно порвать их рогами. Ты боялся повторить свою ошибку, маленький оборотень, снова стать для кого-то тем, кем быть не можешь, но звери — не люди. Звери гораздо мудрее людей. Они с благодарностью приняли твою помощь, взамен делясь с тобой пищей и открывая тайные тропы, но никогда не молясь и не возлагая пустых надежд. И за это ты был им благодарен.

Время шло, маленький оборотень, шло медленно и размеренно, словно в стороне от тебя. Ты заставил замолчать тихий шепот ветров, звавший тебя к неизвестному, запретил сам себе думать о прошлом и отогнал призраки грядущего. Собирая свежие травы для норы и выкапывая новые тайники для зимних запасов, утепляя постель волчьим мехом и заячьим пухом, ловя зазевавшихся грызунов ты совсем перестал сбрасывать свою пушистую шкурку.

Тебе казалось, что на этот раз ты нашел свой настоящий дом, свое место в мире; убаюканный этой надеждой, ты все прочнее увязал в простой и тихой лесной жизни. Ты все реже и реже подходил к окраинам леса, а со временем и вовсе начал сторониться его светлых опушек и ухоженных троп, какими изредка проходили здешними местами путники. Твой мех стал гуще, а шкурка — прочнее, чтобы тебе было легче скользить в тени густых зарослей. Ясными днями с тобой играли лесные девы, а в ненастную погоду леший чесал твою шерстку — и ты тихо урчал, веря, что это и есть счастье. И, боясь разрушить это счастье, ты не выходил за пределы как леса, так и жизни, в которую смог влиться.

Но мир, маленький оборотень, ведом вовсе не мимолетными прихотями его обитателей. И если ты перестал прислушиваться к его ветрам — он найдет способ сказать свое веское слово так, чтобы снова завладеть твоим вниманием.

В день, когда кони луны догнали колесницу солнца, в лесу загорелся единственный ясень — старое, могучее дерево, пережившее долгие засухи и наводнения, чья кора огрубела после суровых столетий долгой зимы, а корни спускались так глубоко, что ни один крот не знал, куда можно по ним добраться. В дупле ясеня жил старый леший, смотритель этого леса. Он вспыхнул в один миг, вместе со своим домом, словно сухой факел, и необузданный и свирепый огонь, уничтожив стариков, быстро перебрался на молодую поросль вокруг. Перебегая от деревца к деревцу, прыгая по кустам, он распугивал зверей. Стоны обращающихся в пепел лесных дев летели далеко за пределы леса, вплетаясь в горестный плач северного ветра, а ненасытное пламя прокладывало себе путь по буреломам, словно хищник, выслеживающий добычу. Он добрался и до твоего дома, маленький оборотень, заставив бросить все, спасаясь. Тайники обрушивались и выгорали, оставляя тебя без пищи, а от теплой постели не осталось даже пепла. И только когда ты добежал до утоптанной дороги, идущей у самого края леса, пожар утих.

Сделай глубокий вдох, маленький оборотень. Почувствуй горечь пепла на языке и резкий запах гари, услышь громкий плачь выживших и тихий шепот погибших. Запомни алое зарево, лишившее тебя жизни, которая казалась такой настоящей... и вновь прислушайся к песне ветров, что зовет тебя дальше и дальше отсюда.

3. The Empress

Сколько было пройдено, а пыльная дорога все вилась и вилась впереди, убегая за горизонт почти идеально прямой лентой, лишенной развилок и поворотов. Сколько было пройдено, а лапы твои все еще оставляли пепельные следы на сухой земле, и шкура пахла гарью. Желая сбежать от страха и агонии смерти, ты загнал себя в тесную клетку скорби и сожалений.

Никто так и не попался тебе навстречу, и ни одна повозка, на которую можно было бы запрыгнуть, не проехала мимо. Ветер не играл с травой и ветвями стоящих вдалеке деревьев, птицы не пролетали над этой дорогой, а звери не подбегали к ней близко. Ты брел один, в тяжелой тишине так долго, что стал забывать, будто бывает иначе, а дорога приковывала твой взгляд, словно пытаясь приворожить к пыльным камням и сухой земле. Пытаясь не сойти с ума, воскрешал ты в памяти первую ночь в этом мире — но раз за разом вспоминал только боль и страх, агонию умирающих и яростный рев пламени за спиной. Ты пытался остановиться. Лечь, подставив потемневшую шерстку палящему солнцу, закрыть глаза и уйти, оставить доставшийся тебе по воле Судьбы мир, оказавшийся таким страшным и жестоким местом. Но раз за разом сама земля подталкивала тебя, заставляя вставать и идти вперед: камни, на которых ты слишком задержался, то раскалялись, становясь лавой, то застывали, опаляя лапы нестерпимым холодом. И ты шел. Шел так долго, что успел забыть, ради чего идешь, помня только свое стремление двигаться, не останавливаясь ни на миг. Изредка яркими красками вспыхивали перед тобой миражи, отголоски прошлого: яркие поля и пряные травы, дикие звери и веселые люди, но ты уже не помнил, как связаны между собой эти странные образы, дрожащие в горячем мареве. Знал, что можешь сделать больше, чем просто брести — но уже забыл, что значит желание действовать и творить, потерял свое любопытство, загнал себя в бездействие и безразличие ко всему.

Для тебя осталась только дорога — бесконечная, пустая и тихая. Бесплодная земля и лишенное жизни небо над головой.

И только тогда на горизонте показался город. Огромный, светлый и чистый, чьи приземистые башни угрюмо нависали над осмелившимися приблизиться. Ты не верил своим глазам, пока не коснулся холодных стен носом, не ощутил свежесть тени, отбрасываемой ими, не попробовал мутную, но настоящую воду, выплеснутую кем-то из окна кухни. Обезумев от восторга, носился ты по улицам, сбивая прохожих с ног, рвал палатки торговцев и яростно вгрызался в еду, лежащую на лотках. В своей дикости ты вынудил стражу напасть — и перегрыз бы им глотки, если бы острая сталь копий не отогнала тебя обратно к воротам. На дорогу, от которой, как тебе казалось, ты сбежал. Но ты испугался — испугался нового пути и нового застоя, и страх этот смирил жажду действия. Ты стал осторожен — и под покровом ночи, стащив сохнущую во дворе самого большого строения рясу, сбросил пушистую шкуру, войдя на рассвете в город на двух ногах. Ты смеялся и ликовал, но лицо твое, отвыкшее от подобных эмоций, оставалось бесстрастным. Ты бежал, но пара ног — не четыре лапы, и бег твой стал неспешной поступью. Тебе недоставало хвоста, и ты то и дело терял равновесие. Ты лишился больших ушей, и многие звуки ускользали от тебя. Ты с удивлением чувствовал, что запахов стало меньше. Но люди больше не боялись тебя. Никто не обратил внимание на очередного путника, — лишь удивлялись, заглянув ему в глаза.

И ты ликовал, с головой окунаясь в совершенно новый мир.

4. The Emperor

В темноте зажигаются свечи, в холодном камне пробуждается тепло, и в тишине рождается слово, когда чистые, ровные голоса выводят мелодию, заполняющую просторные залы. Патокой льется звук, обволакивая собравшихся под низкими сводами людей, окрыляя и унося их разум высоко в небеса, к которым они так стремятся. Песня становится громче, нарастая, подобно штормовым волнам, накатывающим на утлую лодочку души — и разбивается о нее, бросая щепки в бушующий водоворот чистого света. Вторя голосам поющих, пробуждаются колокола, — поддержка и маяк для захлебнувшихся восторгом, чья звонкая мелодия вливается в яркое крещендо хора. И кажется, будто темные залы изнутри наполняются солнцем, слепящим и обжигающим, заставляющим рыдать — не то от невыносимого счастья, не то от сладостной боли.

А ты пел со всеми, вплетая свой окрепший за месяцы жизни среди людей голос в общий хор со всей страстью, на которую был способен, не в силах сдержать слез, как и стоящие рядом с тобой люди. Пел, пытаясь через музыку понять то, чему тебя пытались научить в этом месте, стараясь осознать и принять новые для себя правила. И пока ты пел, ощущая близость таких чужих для тебя созданий, их единый и чистый порыв, ты верил в них безоговорочно и не сомневаясь ни на секунду в их правоте, готов был идти их путем, до мелочей соблюдая чужой устав — лишь бы теплый, добрый свет, ободряющая общность оставались в твоей душе. Но стоило песне смолкнуть и затихнуть последнему гулкому удару колокола, стоило погаснуть свечам и остыть камням, как тебя охватывал страх — липкий, тяжелый страх, маленькими коготками впивающийся в сердце. И массивные стены, совсем недавно казавшиеся сотканными из лучей солнца, превращались в тесную, мрачную темницу.

Ты боялся, что приютившие тебя узнают, кто ты такой, маленький оборотень. Изучая из правила, читая их легенды и слушая размеренную речь их учителей ты понял: знай они, кого подобрали на пыльных улицах города, кого отмыли и накормили, — доброта их испарилась бы, словно роса в жаркий полдень. Ты был для них сказкой — страшной и пугающей нечистью, жаждущей только людской крови ошибкой уставшего после сотворения совершенного мира Всемогущего Создателя. Таких, как ты, нужно опасаться, изгонять и уничтожать — и это будет благом.

Ты хотел возненавидеть их за это — но не смог. Взметнувшаяся было в душе волна гнева наткнулась на ледяную скалу памяти — памяти о деревеньке, которую навеки поглотил туман, о выжженном лесе и бесконечной дороге, полной одиночества и тягостного ожидания конца. Бытие человеком надломило тебя: раз за разом переживал ты свое прошлое, просыпаясь в холодном поту, — и легкие человеческие руки смывали горячий пот с твоего лба, подносили чашку воды к иссохшим губам, гладили взъерошенные волосы. Ты стонал, и разум твой в горячем бреду был готов разодрать себя в кровавые клочья, — но тихие голоса возвращали тебя, успокаивали и излечивали открывшиеся было раны. И ты не смог ни возненавидеть этих людей, ни принять их мир. Но начал бояться.

Отравленный собственным страхом, ты принялся с упрямством, достойной вьючного зверя, выполнять все, чему тебя обучали. Не было среди них такого же прилежного ученика, ни один не придерживался догматов своего учения так, как придерживался их ты. Вскоре даже старейшие из учителей не могли сравняться с тобой в точности исполнения ритуалов, и даже Отец-настоятель дрогнул, пораженный тем, как рьяно ты отстаивал в спорах основы их веры. Но ты и сам чувствовал фальшь, стоящую за этим упрямством, маленький оборотень, и фальшь эта росла из твоей неспособности искренне принять то, что ты защищал.

Только в вечерних песнопениях ты обретал покой, растворяясь в музыке без остатка, поддаваясь общему стремлению к чистым, светлым небесам...

5. The Pope

Беги, кричи, плачь от боли, если твои пустые глазницы еще способны исторгать слезы, а из пересохшего горла может вырваться хоть один звук. Мчись наравне с ветром, надеясь, что бежишь вперед, прячься, не зная, где тебя могут найти. Из последних сил беги, спасаясь от облавы, проклиная недавних друзей. Беги, маленький оборотень. Позволь родным запахам леса направлять тебя, проси убежища среди буреломов, моли ручьи и реки смыть твои следы. И плачь, если можешь, скорбя о потерянном счастье...

Зима пришла на смену осени, а затем и она посторонилась, впуская весну на улицы города. Солнце светило ярче с каждым днем, а птичьи голоса не смолкали даже ночами, радуясь приходу тепла. Небо славило грядущее лето, расцветая каждый вечер яркими цветами свежих, умытых звонкими капелями закатов, а земля дышала, сбрасывая оковы льда. Радовалась и твоя новая обитель: вывешивались сотканные за зиму гобелены — вызолоченные драгоценным шитьем картины, славящие Творца и Мир, сотворенный им; широкие, тяжелые ставни библиотечных окон с тяжелым вздохом открылись, выдыхая пыль и затхлость зимы, а узкие оконца жилых комнат не закрывались даже в дождь, впуская под низкие потолки птиц и озорные весенние ветры. Грубые меховые накидки были убраны, уступив место легким льняным одеждам, и задумчивые улыбки все чаще посещали лица поющих в хоре юношей и девушек. Твое дыхание тоже стало свободнее с приходом тепла. Опьянев от ароматов, заполнивших коридоры, ты осмелел настолько, что попросил старого библиотекаря разрешить тебе вынести книги во дворик, под начавший зеленеть клен... и получил разрешение. С тех пор каждый закат ты встречал, уютно устроившись меж кривых корней, выступающих из земли, в окружении кодексов и свитков. Ты читал истории людей, живших задолго до основания города, бродивших по миру, останавливавшихся в деревнях и селах, учивших местных любви и состраданию, основам врачевания и тяжелой науки письма. Теперь этих людей чтили, искали совета в сохранившихся записях их учений и слов, настолько тесно вплетая их в свою веру, что учения их стали ее основой. Тебе казалось, будто эти люди были подобны тому тебе, что мирил людей и леса, вел духов, держащихся за хвост, в иные миры, и приносил оттуда ответы шаманам. Но люди, о которых рассказывали свитки и книги, не гордились собой, не пытались сделать что-то свыше своих сил. Их не считали богами, но их любили и верили в них — и это удивляло и восхищало тебя более всего.

Так проходили твои дни, и ты был счастлив. Но, перебирая однажды свежие записи, принесенные в библиотеку путешественниками, ты нашел потрепанные листы тонкой кожи. И страх снова сжал твое сердце ледяной хваткой: неровный почерк неизвестного странника рассказывал легенду о болотах, на месте которых давным-давно стояла процветающая деревушка. Ее жители селились вплотную к лесам, но дикие звери не нападали на них; широкая река, разливаясь весной, не топила дома на берегах. Изделия местных мастеров расходились далеко за пределы деревни, и знатоки на ярмарках всегда могли узнать их по аккуратно изображенному на товарах лису — покровителю деревни. «Но то был не простой зверь, почитаемый родом, — гласили записи странника, — то был оборотень — порочное дитя мира мертвых, один из тех, кому Создатель, пожалев, позволил жить в своем мире. И, как и всякий оборотень, он умел лишь разрушать сотворенное, умерщвлять живущее и проклинать цветущее. Сами того не ведая, жители той деревни обрекли себя на погибель, прокляли сами себя, провозгласив его своим покровителем, и наказание не заставило себя ждать: в одну ночь деревня,погрузилась под воду, но даже вода не смогла вынести тяжести проклятия, помутнела и стала болотом, смрадным и мрачным». С каждым словом в тебе закипала почти забытая ярость. Ощущая, как встает дыбом шерсть на загривке, ты был готов разорвать тонкую лживую кожу, но вовремя заметил внимательный взгляд библиотекаря. Не сомневаясь, что он успел заметить, почуять, понять что-то, ты показал ему текст. Запинаясь и краснея, попытался объяснить, будто предки твои жили в тех краях, и по рассказам их, переданных тебе родителями, все было иначе... старик молча кивал, не сводя с тебя глаз. А потом, усмехнувшись, отвернулся. Глядя на сгорбленную спину скрывающегося среди полок библиотекаря, ты невольно скрестил руки на груди и почти вскрикнул, ощутив острые когти. Не заметив того, потеряв контроль, окунувшись в прошлое, ты снова становился зверем.

Человек видел это.

В отчаянии ты догнал старика. Упав ему в ноги, умолял сохранить виденное в тайне. Роняя на холодный пол слезы, убеждал того, что никому не причинишь вреда, пытался доказать, что пришел в поисках мира. Библиотекарь молча слушал. Затем, улыбаясь, поднял тебя, ободряюще похлопал по плечу и обещал сохранить твою тайну.

На следующий день к тебе пришел Отец-настоятель. Грустно вздыхая, рассказал, как верил в тебя, видел в тебе надежду и опору. И как сильно ты опозорил его, оказавшись лжецом и предателем. Пока он говорил, вошли еще четверо. Всех их ты знал, с каждым любил проводить время за чтением книг или работами по хозяйству. За обедом вы ели из одного котла, и ты не мог поднять на них руку, хотя теперь взгляд их был полон ненависти. Покорно стоял ты, не сопротивляясь, пока Отец-настоятель торжественно объявлял, что по примеру Творца, которому обязаны следовать люди, тебя помилуют, но оставлять такой позор на своей обители им не пристало. Потому ты будешь сокрыт от мира в подземельях, а в наказание за то, что осмелился читать священные тексты, тебе выжгут глаза.

Ты кричал. Молил. Не смея причинить вред тем, с кем делил еду, ты пытался вывернуться, выскользнуть, сбежать. Рвался из крепких рук, пока тайными коридорами вели тебя вниз, в кузню. А потом была яркая, нестерпимо яркая вспышка и запах паленой шерсти и жженого мяса, на смену которым пришла боль. Обжигающая боль, парализовавшая тебя, вплетенная в бесконечный, срывающийся на хрип крик, вой, переходящий в полный ярости рык, от которого закладывало уши и звонко дрожали стекла. И тьма. Беспросветная тьма, поглотившая весь мир вокруг. Еще не до конца осознав случившееся, подгоняемый нестерпимой болью, ты метался с утроенной силой, извиваясь и кусая, царапая держащие тебя руки.

Когда обезумевший зверь, в которого ты превратился, все-таки разодрал их в кровь, ты ощутил свободу. Взвыв, помчался ты в сторону раскрытых окон, ведомый запахами и слабыми отголосками памяти. Под крики удивления и досады, выпрыгнул ты на свободу, лишь слегка ободрав пушистую шкурку о раму. И помчался вперед.

Не принятый, преданный и ослепленный маленький глупый оборотень. Беги, кричи, плачь от боли, если твои пустые глазницы еще способны исторгать слезы, а из пересохшего горла может вырваться хоть один звук. Мчись наравне с ветром, надеясь, что бежишь вперед, прячься, не зная, где тебя могут найти. Из последних сил беги, спасаясь от облавы, проклиная тех, кого хотел считать друзьями.

6. The Lovers

Час, день, месяц, год.

Теплый ветер. Холодная вьюга.

Журчание ручья. Шелест травы. Голоса людей.

Мир рассыпался на маленькие осколки, тонкие и невесомые кусочки, с тоскливым звоном разбивавшиеся каждый раз, как ты пытался собрать из них единую картину. Ты мог слышать легкий плеск русалок, чуять запах охотничьих костров и ощущать подушечками лап теплую землю, но не видя ничего, не мог соединить все это. В полной темноте, какой не знал прежде, проходило время, и ход его ощущался почти физически. Секунды стали неделями, недели — годами, а годы сжимались до одного дня, полного тревожных, пугающих и сводящих с ума шорохов. И однажды ты просто не смог продолжать свой путь.

Вокруг пахло степными травами и летней жарой, когда ты понял, что твоя дорога окончательно растворилась в окружающем мире. Не было развилок, поворотов или того, что можно было бы принять за цель — просто огромная степь, легкий ветерок, да вечернее солнце, напоследок согревающее пыльную лисью шкурку. Ты устало вдохнул ароматные воздух, по старой привычке закрыл уже невидящие глаза и лег, свернувшись пыльным комочком среди трав.

Мир поглотила мертвая, не пахнущая ничем тишина.

 

Тебя разбудил свет. Тусклый, едва различимый, но настоящий, пробивающийся сквозь тьму свет. Полузабытый теплый луч коснулся век, и в следующий миг ты уже всматривался в переливающийся бледными оттенками горизонт, где не было ничего, кроме ярких всполохов. Неуверенно поднявшись, ты двинулся вперед, сквозь высокие травы, щурясь и пытаясь вспомнить, что значит смотреть. И когда ты почти совладал со своим новым зрением, свет погас. Но в нем не было нужды — даже в полной темноте ты видел перед собой дерево, в ветвях которого колыхались на ветру сотни ленточек, нежно звенели колокольчики и глухо стучали погремушки-амулеты. В листве то и дело вспыхивали черным огнем свечи, заливая воском иссохшую траву у корней, где лежали аккуратными ровными кучками рогатые черепа и вышитые кошели, кожаные сумки и пуховые платки, кольца, кольчуги и щиты... А само дерево тихо гудело, вздыхало и охало, и под корой его глухо клокотало нечто неведомое, а потому пугающее.

Среди всех подношений ты разглядел узкую тропинку, проложить которую могли только звери. Петляя между украшений и доспехов, огибая наряды и меха, тропинка уходило под корни дерева, к чернеющему провалу норы, обрамленному инеем. Ты знал, что тебе нужно туда. Холодна темнота звала, обещая покой, ласку и исцеление. Она была терпелива, и не торопила, зная, что другой дороги здесь все равно нет.

Но тебе недоставало мужества сделать первый шаг по едва заметной тропинке. Как недоставало смелости еще раз примерить на себя роль человека, оставив лисью шкурку на залитой воском траве и пройти дальше, приняв неизбежное.

Мимо, едва задевая землю, пробегали неразличимые во мраке звери, то соскальзывая в нору, то взбегая по стволу к теряющейся в вышине вершине. Приходили одетые в лучшие платья люди и, оставляя все вещи у корней, шли дальше, растворяясь разноцветными всполохами: кто-то исчезал в огненной вспышке, кто-то растворялся порывом ледяного ветра, а иные рассеивались теплым солнечным светом. Среди них ты заметил и тех, с кем учился в монастыре. Они прошли мимо, бесстрастно глядя перед собой, и почти все ушли куда-то с морозным ветром. Только старый библиотекарь, улыбаясь, налился изнутри ярким теплым светом и рассыпался на миллионы солнечных зайчиков.

Когда ты понял, что так и не сможешь сделать выбор, мягкий восточный ветер донес до тебя затихающий зов. Далеко-далеко, там, где остался только пыльный комочек меха, кто-то звал тебя, маленький оборотень, пытаясь заставить очнуться заснувшее тело. Кому-то было важно вернуть тебя на потерянный в степи путь.

Зов этот все решил за тебя: дерево насмешливо заскрипело ветвями и растаяло, оставив после себя только едва уловимый запах зимы, и мир вокруг снова поглотила непроницаемая тьма.

Но в этой тьме, подобно маяку, остался едва различимый серебристый лучик лунного света.

7. The Chariot

Воздух после дождя пах свежестью и мокрой травой, а птицы пели особенно громко, разгоняя томное послевкусие первой весенней грозы. Недовольно фырчал еж, пытаясь изловчиться и избавиться от налипших на иголки прошлогодних листьев. Кто-то радостно попискивал в глубине леса, ворочался и хлюпал по разлившемуся ручью, шумно втягивая прохладную воду. Ошалелые белки сбрасывали на землю все, что могли найти и оторвать среди ветвей, и тебе приходилось прислушиваться особенно внимательно — не свистит ли падающий желудь? Не норовит ли врезаться в изрядно побитый лоб неведомо откуда притащенная шишка?

Мир по-прежнему был темен, но в этой тьме ты наконец научился ориентироваться не хуже, чем прежде — на свету. Ты больше не вспоминал прошлого, не терзался сомнениями — просто жил, всегда оставаясь немного настороже. Изучал открывающийся заново мир. Слушал рассказы перелетных птиц. Выхаживал попавших в капкан сородичей. Понял, чем пахнет зеленый и голубой, какой на ощупь желтый и красный, как звучит серый и о чем молчит белый. Мог по едва заметному шороху угадать, что происходит на другом конце поляны. Отравившись болотной лягушкой, долго боялся охотиться, опираясь лишь на слух и обоняние, но, наконец, научился и этому. Искал и находил. Учился у седого медведя выбирать ягоды по запаху, гонял рискнувших спуститься на землю белок и шаг за шагом восстанавливал нить своей судьбы, утраченную, казалось, навсегда. Почти слышал, как она выпрядается сызнова, и больше не искал конца. Вернувшись от входа в обитель мертвых, никогда не пытался вернуться, стараясь не замечать маячащий на самом краю видимости лунный луч. Мир, кусочек за кусочком, собирался для тебя воедино, и временами тьма рассеивалась — пусть только перед внутренним взором, но вновь появлялась радуга в ярко-голубом небе.

Жизнь вновь наполнялась утраченным было покоем. Но сейчас ты был твердо уверен, что не позволишь случиться дурному. Ведь что бы ни произошло теперь, после долгих бесцельных скитаний, вечного побега и смирения, смешанного с неясной надеждой на туманное «лучшее», ты видел перед собой цель. А с целью пришли и силы ее достичь.

Кто-то не дал тебе умереть. Кто-то решил за тебя, что жизнь твоя еще нужна здесь. Кто-то вытащил тебя, насильно водворив в изнемогающее тельце, увез в тихий лес и выходил, оставаясь неузнанным. Зачем? Неизвестно. Эта неизвестность томила и жгла, заставляя принюхиваться, вслушиваться и раз за разом подниматься, учась выживать и жить.

Только через год ты позволил себе вернуться на поляну, где в последний раз кто-то приходил тебя навестить, и жадно втянуть воздух, отыскивая мельчайшие запахи прошлого. Сменилась листва, а дожди давно вымыли следы, но что-то неуловимое, неподвластное природе, осталось едва заметным следом, змеящимся между вековых дубов.

Ты улыбался, отправляясь в путь, веря, что сможешь нагнать ускользающий призрак.

8. The Justice

Холодные капли дождя, смешанного со снегом, тяжело падали на палую листву. Каждая капля — болезненный удар по обострившемуся слуху, заставляющий прижать уши в тщетной попытке не слышать. Дождь шел, не переставая, почти неделю, а, быть может, пару дней или пару часов. Болезненная дробь, звонкий перестук, глухие удары, раздающиеся со всех сторон сразу, лишали воли и сил, опаляли шкуру немилосердным холодом, оставляя царапины под свалявшимся мехом, превращая дыхание в скулеж и мольбы о пощаде. Но осеннее небо не склонно слышать чужие мольбы. Оно жестоко и безразлично у измученному зверю, потерявшему даже собственную смерть.

Но в какой-то момент стало неожиданно тепло. И почти сухо. Звуки стали тише, и вокруг остался только шорох плотной ткани, смешанный с запахом прелого сена. А потом мир перевернулся. Или это ты упал, маленький оборотень, попавший в мешок проходящего лесом монаха?

Тебя сочли мертвым, а когда обнаружили свою ошибку, ты уже стоял посреди небольшой кухни, топорща шерсть на загривке и отчаянно пытаясь сориентироваться в лавине смутно знакомых запахов. Лавровый лист и чеснок, копченое мясо и хлеб не могли заглушить отчетливый запах старых книг, чернил и лжи. Ложь была старая, ядовитая, впитавшаяся в людские души, но не принадлежащая им. Она сочилась из стен, лилась с потолка и впитывалась в каждый камешек пола, каждую нить потрепанного старого коврика у лежанки в углу.

Пусть ты не видел, куда молодой монах принес тебя в своем мешке, но не узнать старый монастырь, где ты когда-то жил, и который предал тебя, ты не мог. И хотя здесь давно жили другие люди, люди, которые даже не догадывались о произошедшем когда-то, ты чуял запах их душ — отравленных проклятьем предательства, что случилось больше века назад. Память людей коротка, но память их душ ничуть не хуже памяти оборотней. И, как их души, ты помнил запах этой лжи, тяжелой и липкой, лишившей тебя зрения.

Поэтому ты стоял посреди небольшой кухни, топорща шерсть на загривке и отчаянно пытаясь не дать запахам свести себя с ума.

Люди тихо переговаривались, не зная, что предпринять. Срывающийся, совсем юный голос предлагал из жалости добить слепого зверя, но уверенный и низкий объяснял, что раз у зверя хватает сил встать против схвативших его людей, то слепота ему явно не помеха. Третий, сухой и надтреснутый, предлагал выкинуть грязную лисицу обратно в лес. Они спорили, постепенно с шепота переходя на крик, но ты не слушал их. Ты слушал тишину у очага, такую густую и плотную, что становилось ясно — там сидит человек. Старый, усталый человек, вслушивающийся в твою тишину, как ты — в его.

А значит, такой же слепец.

Когда он понял, что ты, наконец, обратил на него внимание, старик улыбнулся, окрасив свою тишину теплыми светлыми тонами. Он заговорил, тихо и размеренно, превращая каждую фразу в распев. Поначалу этот голос утонул в перебранке монахов, но те затихли, едва расслышали его. А старый слепец говорил, и каждое слово его, как могучее заклинание, будило призраков прошлого. Он пел, и песня его была старше камней, из которых был сложен монастырь. Он шептал, и в шепоте его было больше яда, чем во всех душах, живущих здесь.

Старик рассказывал легенду, которой была не одна тысяча лет: о болотах, на месте которых давным-давно стояла процветающая деревушка, чьи жители селились вплотную к лесам, не боясь диких зверей, и о старом духе-защитнике, который бежал за дымом колдовских костров, указывая заблудшим душам путь домой. И люди любили его, как не каждый род любил своего прародителя, и дух отвечал им взаимностью. Но род рос, и дети его, уходившие далеко и не всегда возвращавшиеся домой, извратили эту любовь, превратив в слепое поклонение вырезанным из дерева идолам. Принося из чужих земель злые, лживые сказки, они пытались вплести их в историю своего рода, наделяя духа-оборотня, покровительствующего роду, силами, ему не свойственными. Просили то, чего он не мог им дать. Роптали на того, кто долгие годы был их верным стражем. И дух, добрый, тихий дух, не пережил их предательства, и покинул род. С его уходом дикие звери сошли с ума и пожрали тех, кто жил в лесу, а старая, могучая река выдохнула туман-морок, проглотивший души оставшихся в живых людей. И не осталось ни рода, ни деревни на том месте.

Старик говорил, а ты чуял его слезы, скопившиеся в морщинках вокруг пустых глазниц. Горькие слезы вины, соленые капли раскаяния. А ты уже сидел рядом с ним, и морщинистая рука ласково трепала улегшуюся шерсть на загривке. Вот только в руке той не было тепла. И ты, уже знающий дорогу к смерти, чуял ее пыль на ботинках слепца.

Призрак прошлого, настойчиво следовавший за тобой, куда бы ты ни пошел, тяжело вздохнул, закончив свой рассказ. Он выполнил то, для чего был рожден из грез застывшей во времени деревни, вырванной волей взбалмошного оборотня из круга жизни, отброшенной туда, где нет ничего, даже пустоты, передал послание, ждавшее своего часа долгие годы, и исчез, рассыпался горсткой давно истлевшего и никогда не существовавшего праха. А ты остался стоять посреди небольшой кухни, вслушиваясь в затихающий спор монахов, решивших, наконец, сначала вымыть и накормить присмиревшего зверя, и только потом, дождавшись конца дождей, выпускать его обратно в лес.

Но ты не обратил на них внимания, маленький оборотень. Прошлое, нагнав тебя, вручило свой запоздавший, но пришедшийся как нельзя более вовремя урок. И прежде, чем двигаться дальше, ты обязан был вернуться назад, туда, где все началось.

Вернуться и освободиться.