9. The Hermit

Огонь свечи не в силах рассеять долгую северную ночь, но его света достаточно, чтобы выхватить из тьмы два лица. Одно принадлежит мужчине, второе — юноше. В бороде первого поблескивает седина, он курит тяжелую, испещренную узорами трубку и непривычно смугл для этих мест. Второй не носит бороды, закутан в рыжий мех и нервно теребит вплетенные в десятки косичек бусы.

Один плачет, второй — внимательно наблюдает за чужими страданиями.

— Такой была твоя жизнь, оборотень, — клубы дыма сопровождают слова, придавая им форму и объем, — до того, как ты ее забыл. Теперь скажи мне: зачем ты пришел сюда?

— Это и был мой вопрос, — легкий наклон головы и переливы бусин, поймавших отблески огонька свечи.

— Это — мой вопрос, не твой. Твоим было желание узнать, почему мир вокруг кажется тесным и блеклым, отторгает тебя и не дает жить в мире с собой. Ты узнал. Теперь, зная это, скажи: зачем ты пришел сюда. Не гадай, не переспрашивай. Все ответы уже твои, так найди нужный.

Тишина, заполненная дымом, долго кружит над слабым огоньком свечи. В этой тишине поселились призраки прошлого, озлобленные и печальные, отчаявшиеся и смеющиеся, ждущие и подстерегающие каждое неосторожное слово, готовое сорваться с губ. Призраки боятся дыма, огня и звона бусин.

И они терпеливы.

— Я пришел, потому что заблудился, — улыбка, полная мольбы. — Снег падал и падал, заметая знакомые тропы. Я сбился с пути и вышел к этому дому.

— Откуда ты пришел?

— Я... не знаю.

— Куда ты направлялся?

— Не знаю!

— Знаешь. Снегопадов не было почти месяц, и ты пришел со стороны большой дороги.

— Я не... знаю. Я знаю, — огонек свечи, потревоженный шумным выдохом, заплясал и почти потух.

— Так расскажи.

— Была ночь. Безлунная, темная ночь. Даже звезды пропали, хотя туч не было. Мы ехали по деревням, разыскивая детей — странных, никому не нужных детей с глазами цвета ночного неба, проклятых от рождения на смерть в колыбели, но переживших свое проклятие. Тех, кого не успели забить камнями, тех, кто сбежал от огня пожаров, не прыгнул в стылую воду рек, гонимый насмешками. Мы забирали их с собой, обучая жить со своим проклятием, превращая оборванцев в травников и шаманов, циркачей и воров, отпуская в мир лучших убийц и целителей.

Той ночью мы проезжали опустевшую деревню. В ней не осталось никого — только мертвые, замершие в своих постелях. Целая деревня мертвецов, и в центре, на главной площади у колодца — рыдающая девочка.

Ее глаза не были черны. Самый обычный ребенок, чудом переживший остальных. Мы не подбираем таких обычных детей, и наша повозка просто проехала мимо, как проезжала мимо десятки раз до того. Но девочка, в отличие от своих предшественников, даже не обернулась. Она просто не заметила нас! Ни повозку, ни лошадей, ни людей. Никого, как будто никто и не проехал рядом.

А потом оказалось, что кроме меня никто не видел той деревни. Странное чувство, будто мир нарочно вытолкнул самого слабого туда, где никому из живущих не место, а потом, передумав, забрал назад... Я хотел знать, что это было. Хотел так сильно, что позволил своему желанию провести меня через лес и снег. Я не знаю, был ли тот снегопад настоящим для мира, но для меня — был.

Теперь я знаю, что произошло тогда. Еще одно напоминание от Судьбы, которого я хотел избежать. А ведь я надеялся, что смогу спрятаться от нее, став тем, кем никогда не был раньше. Забыв всю прошлую жизнь.

— Если бы Судьба была памятью, мир был бы намного проще, — дым окутал тихий смех, смешавшись с ним и растворяясь в потеплевшей тьме.

— Да уж.

— От Судьбы сбежать нельзя, оборотень. Можно долго играть с ней в прятки, пытаясь обмануть, но каждый тур игры лишь добавит проблем, которые придется решать в следующем.

— Игру всегда можно прервать и начать сначала.

— Но отменит ли новая игра знание о поведении твоего противника? Будете ли вы с ним использовать тактику, вам не свойственную? Вы можете попытаться, но в итоге вернетесь к излюбленным приемам. А раз так, то есть ли разница, называешь ты игру новой или считаешь, будто продолжаешь старую?

Трубка гаснет, и становится на один огонек меньше в темноте северной ночи. Во тьме старого дома сидят, склонившись над едва теплящимся пламенем свечи, двое. Один слушает, бессильно опустив руки на колени. Второй продолжает говорить:

— Ты живешь очень давно, оборотень. По меркам человека — слишком давно. Но ты постоянно ходишь по кругу, раз за разом оказываясь в одной и той же точке, пугаясь и убегая, но все равно возвращаясь. Может быть, настало время этот круг прервать и начать, наконец, новый? Сейчас, когда Судьба перестала принуждать тебя к этому силой и пытается просто поговорить.

— Я уже пытался. И не справился. Прошлое — не точка на старой карте, куда можно вернуться.

— А, может, нужно просто лучше выбирать дорогу?

 

Юношу разбудило конское ржание и громкий смех попутчиков. Сквозь щели в потолке повозки пробивались лучи жаркого южного солнца, и сухой ветер уже доносил запахи рынка — пряные, приторные и удушливые ароматы.

Он досадливо поморщился, потирая покрасневшие следы отпечатавшихся на щеке бусин. Сон, — хотя на самом деле это и не сон был вовсе, — закончился слишком неожиданно. Стареющий шаман, живущий так далеко, что и за год не доберешься, помог вспомнить многое, не сказал самого главного: как именно найти дорогу к прошлому, чтобы его исправить.

А, может быть, просто не захотел говорить, решив, что ответ слишком очевиден, чтобы становиться словами. Как бы то ни было, путь все еще был далек.

Юноша-оборотень тяжело вздохнул, снова закрыв черные, цвета ночного неба, глаза.

10. The Wheel of Fortune

Он не любил юг. На жаре плавились и трескались бусины, превращая волосы липкий комок стекла, щепок и пыли. И та же самая жара медленно убивала его самого. Каждую минуту. А жирные, громко жужжащие мухи лезли в глаза и путались в и без того запутанных волосах. От запаха специй его начало тошнить на второй день. От вони улочек и сточных канав — на третий. Запахи пота и навоза преследовали даже во сне.

Единственное, что ему здесь нравилось — яркие ткани и плавные изгибы арок. А еще — тончайшей работы серьги, кулоны, браслеты, бусы, пояса и множество других мелочей, таких блестящих и звенящих, полезных в выступлениях тех, из кого растили циркачей. А также — как товар. И даже как взятки. На самом деле, они и приехали на юг только ради этих украшений, ведь здесь практически не появлялись проклятые дети, а если и появлялись, так местные убивали их еще во младенчестве. Хуже, чем здесь, с ними не обращались нигде в известном мире. Так что и приезжие собирались быстро набрать товары и уехать, не вызывая гнева южан.

Быстро — значит, уложиться в базарную декаду. Десять дней удушающей жары, пыли и презрения. Десять дней плясок под палящим солнцем и состязаний, кто лучше танцует на углях, жонглирования отравленными кинжалами и постоянного, неослабевающего внимания: нет-нет да и запустят из толпы не монетой, а камнем, разглядев глаза выступающего.

Так что он не любил юг.

Поэтому каждую свободную минуту старался найти безопасный угол и задремать, в полудреме отправляясь на поиски старого шамана. Нужно было задать только один, последний вопрос, ответ на который так и не прозвучал в прошлую беседу: кто много веков назад заставил тогда еще совсем молодого, маленького оборотня вернуться с границы жизни и смерти?

Иногда казалось, что шаман специально умолчал об этом. Возможно, старик верил, что вспомнив свою жизнь, оборотень и сам найдет ответ. А, возможно, и сам ждал этого вопроса, веря, что невысказанное в объяснениях не нуждается. Или просто не догадывался, что на самом деле важно сказать. Как бы то ни было, старик промолчал об этом, как промолчал и о не менее важном: первой настоящей смерти, от которой уже никто не спас и которую пришлось вспоминать самостоятельно.

С шаманами всегда было сложно общаться.

Тяжелые тучи и пронизывающий ветер северной ночи ускользали. Вместо старого дома и огонька единственной свечи он находил только свою память, раз за разом переживая одно и то же.

 

Слепой и истощенный, он шел по следу, едва уловимому запаху, тихой тенью скользя по земле. Шел ночью, когда запахи становились острее, а днем прятался от случайных хищников и людей, забредавших в лес. Прятался равно и от охотников, и от заблудившихся путников, и от лесорубов, видя в них одинаковую опасность. Пережидал туманы и дожди, пожирающие запахи, и бежал быстрее, чем мог, чтобы нагнать упущенное время. Он верил: тот, кто спас его один раз, поможет и снова, указав дорогу к прошлому с той же легкостью, с какой вывел его с перекрестка миров. И уверенность эта придавала сил.

Он шел по следу не год и не два, но казалось, что меньше дня — во тьме он утратил счет времени. Но у любой дороги есть конец, и след вывел его на скалистый берег моря, где запах соли и рыбы, холод и сырость мешали двигаться дальше. Там, на берегу, он нашел того, кого так долго искал, и понял, что поиски были напрасны.

Человеческий век слишком короток, и там, где дух видит день, для человека проходит год. По человеческим меркам он промедлил, идя по следу, и придя к рухнувшей хижине старого колдуна застал там лишь его кости, давно обглоданные и почти рассыпавшиеся. Вот тогда-то он и сделал величайшую глупость в своей жизни: отчаявшись, решил искать дух колдуна там, откуда его самого когда-то вытащили. Он зашел глубоко в соленые воды и позволил едва различимому мерному скрипу ветвей и слабому лунному свету заполнить все свое существо и снова вернулся к корням старого дерева. Перестук амулетов приветствовал его, как родного, но в пыли тропинок не нашлось ни одного следа прошедшего ими колдуна.

Путь назад был закрыт. Даже тот, кто уже ходил в обе стороны, легко может заблудиться в туманах этой стороны мира без проводника с другой.

Он долго бродил вокруг, пытаясь отыскать хоть что-то: обрывок рубашки, треснувший амулет, оброненный рунный камень. Что угодно, способное рассказать, куда двигаться дальше. Но ничего не было. Только раз за разом попадались горшки, прялки, рубашки с маленькими, едва различимыми изображениями лисицы, да древо над ним скрипело тихо и насмешливо.

И тогда он сделал вторую глупость: вместо того, чтобы смириться и пройти звериной тропой, он увязался за проходящими мимо людьми, решив, будто их пути пересекаются чаще. Он не был уверен. Не знал, что получится, даже не задумывался, что его ждет. Просто шел вперед, к яркому свету, сопровождаемый сотнями мертвецов.

А потом он увидел свет. Настоящие, живые огоньки свечей. А вслед за ними — склонившиеся над ним лица людей, на которых был написан ужас, смешанный с отвращением. И первыми словами, что он услышал в новом для себя мире, были: «Черные. Все было напрасно, они черные».

 

Сейчас, сидя на крыше низенького дома, в тщетной попытке поймать свежесть в южном ветре, он был почти уверен: старый шаман специально прячется он него за старыми образами, вынуждая самостоятельно найти ответ. До сих пор единственное, что он понял наверняка, заключалось в следующем: добровольная смерть была страшной глупостью; стать человеком легко, а вот быть им намного сложнее, чем он себе представлял. Но ничего из этого не было нужным ответом, и это злило его, как злил жаркий, душный и грязный юг.

Он терпеть не мог юг.

11. The Force

Он был рад убраться из города. Базарная декада закончилась, как закончилось и терпение южан, так что они уехали вовремя. Еще бы день, нет, час, и пришлось бы спасаться от огня или камней.

Ему было не страшно умирать. Не теперь, когда он вспомнил, что следует за смертью. Но ему было жалко остальных. Особенно старика, собравшего их и научившего всему, что они умели.

А еще были дети. И их ему было жаль — маленьких, полудиких, только-только начавших осознавать, кто они такие.

 

— Покажи фокус! Ну покажи!

Все новые дети были одинаковы. Сначала дичились, старались держаться поодиночке и затравленно озирались, ожидая подвоха. Им ведь рассказывали страшные сказки с самого рождения: о том, что приедет огромная повозка, темная, но увешанная яркими полосами ткани, и из повозки выйдет злой старик с огромными глазами и тяжелой тростью. Старик тот заберет посмевших выжить проклятых, чтобы пытать их, умерщвляя плоть и изгоняя демонов. А затем продать бесполезных детей на рынке за пару медяков.

Обычно, рассказывая эту историю, деревенские добавляли, что, помимо проклятых, старик забирает и самых непослушных и ленивых детей. Простая мораль простой сказки, но на детей, которые нет-нет, да встречали ту самую повозку, полную черноглазых, она действовала просто отлично. Что до проклятых, так им не было нужды слушаться старших — сама жизнь обрекала их быть пленниками страшного старика. Поэтому они не пытались прижиться в деревнях, а если и доживали до приезда повозки — прятались, кусались и дрались за свою жизнь.

Но несколько дней в обществе старика, который неизменно оказывался просто терпеливым и заботливым дедушкой, преображали новичков. А знакомство со старшими и вовсе превращало в совершенно иных существ.

— Покажи фокус! Ну покажи!

— Я? А вы точно не перепутали ничего? За фокусами вам к Змее, она у нас великая колдунья, — смеясь, он нарочито неуклюжим движением высвобождается из цепких детских рук, попутно незаметно ощупывая полупустые карманы. Разумеется, они знали, что он не колдун, и даже близко не имеет дело с чудесами наяву. И конечно, если бы дети хотели таких чудес, они бы пошли к Змее, задумчиво перебирающей травы для чая.

— Нет! Покажи ты!

Детские голоса переплетаются, превращаясь в восторженный рев, когда он легким движением кидает в них «сокровищами», секунду назад лежавшими в их же карманах. Все правильно. Именно такого фокуса они и ждали. Всех новичков, совсем недавно выбравшихся из нищеты, голода и страха, в первую очередь завораживают только два искусства: актеров-убийц, наемных подручных тихой смерти, и циркачей-воров, служителей смеющихся богов. Это было понятно: те, кто может менять лица, завораживать людей яркими красками, заставляя их верить в цветной калейдоскоп мечты, забирая у них самое дорогое, были в глазах недавних голодранцев настоящими героями, победившими свое проклятие. Со временем они поймут свою ошибку и станут внимательнее присматриваться к работе целителей и шаманов, но пока... пока ни восторженно хлопают, подбирая с земли рассыпанные вещи.

 

Он любил детей. Точнее, он любил именно этих детей — оставленных миром из жалости, выброшенных, потерянных... и обретших дом. Настоящий дом, хоть и не имеющий точного места. Здесь их все любили. И старались, как могли, подготовить ко встрече с прошлым.

Они рассказывали детям сказки. Не такие, как в деревнях: простые, лишенные блеска чуда или обманчивой морали истории своих жизней. Те малые крупицы, что каждый мог вспомнить, он старался передать детям. И те слушали, раскрыв рты, не всегда понимая, что именно они слышат, но всегда чувствуя это, всей душой откликаясь на опутывающие рассказчика лабиринты его Судьбы.

Он тоже рассказывал сказки. Все, что помнил: о ярких кострах и шелесте перьев, запахе полей и лесов, о теплой шкурке зайца и тайнах, спрятанных в переплетении оленьих рогов. Рассказывал, сопровождая свои истории «фокусами», вызывавшими бурный смех заслушавшихся было детей.

Старик не одобрял этого, считая, что дети должны получать чистый опыт, а не сказку в красивой обертке смеха. Но он никогда не слушал старика в таких вопросах, помня слишком много страданий и стараясь, насколько это было в его силах, скрасить свой горький опыт детским смехом. Только в одном он был согласен со стариком: детям можно знать все, кроме смерти. Это слишком личный опыт.

А потому он продолжал смешить слушателей, в самые неожиданные моменты доставая из кармана ежа или внезапно растворяясь в сумерках, оставляя им только свой голос. Рассказывая о лесе, доставал из-под детских рубашек орехи, которые сам туда и складывал незаметно. И чем больше он говорил, тем отчетливее ощущал, как прошлое его отпускает. Каждая рассказанная история будто растворялась во времени, становясь просто гладкой шерстинкой в его собственной нити Судьбы. Эти нити переплетались с новыми рассказами, словно привязывая его к этому миру и открывая его удивительные чудеса, даруя силу, более ощутимую, чем любая из знакомых ему.

Сплетая паутины слов, он с интересом наблюдал, как в них попадались люди. Пока только дети, но иногда он позволял себе мечтать о королях, поддавшихся чарам сказок и послушных ему. Или им, тем, кого они презирали... Но, замечая внимательный взгляд старика, он встряхивал головой, отгоняя опасные мечты. Первое, чему его учили здесь — контролировать свои порывы. Обдумывать последствия поступков и желаний. И он с благодарностью смотрел на замершего поодаль старика, возвращаясь к нетерпеливо ерзающим, просящим «фокус» детям.

Он любил детей. Точнее, он любил именно этих детей — внимательно слушающих, пытающихся разобраться в себе и мире вокруг. Их любопытство, смешанное с серьезностью и взбалмошностью в равных пропорциях, стало для него чем-то вроде ключа к миру. Он вспомнил, как дышать полной грудью, перестал искать старого шамана и просто... жил. Радуясь этой жизни. Разыскивая в ней подсказки о будущем и примиряясь в очередной раз с прошлым.

Так что он действительно любил этих детей. А вот остальных он, вспоминая свое собственное детство, просто ненавидел. И иногда, когда старик не видел, позволял себе мечтать, но уже не о королях, а о собственном возвращении в родную деревню и прочной, надежной паутине, которой он мог бы оплести ее жителей.

И жизнь в такие моменты казалась особенно прекрасной.

12. The Hanged Man

«Раз, два -

Ловите чужака,

Три, четыре -

Разводите руки шире,

Пять, шесть -

Вас он может съесть,

Семь, восемь —

В печь мы его бросим,

Девять, десять...»

 

Он не дослушал песенку, под которую дети выбирали «чужака» — того, кто будет охотиться за ними сегодня: дети заметили повозку и с визгом разбежались по кривым улочкам, отходящим от площади. Сколько ни приезжали они со стариком в крупные города, ни разу еще ему не удавалось узнать конец. Но это не слишком его волновало. Он вообще не был уверен, что действительно хочет знать, чем закончится песенка. Скорее всего — ничем хорошим, как и большинство детских песенок.

Встряхнувшись, он забрал у кого-то из повозки доски и принялся сооружать помост для выступлений. Времени почти не оставалось: скоро вечер, и народ хлынет на улицы — развеяться после дня работы на господ или нудного дежурства у ворот, выпить, полапать девок, да поглазеть на представление, готовящееся на площади. Слухи о прибытии повозки циркачей разлетелись быстро, а значит, недостатка в зрителях не будет.

Еще бы были среди них достаточно пьяные богачи. Такие всегда бросают на помост монеты большего достоинства, чем стоило бы, и никогда не лезут их забрать. Достаточно богаты, чтобы швырять полновесное золото циркачам. Достаточно горды, чтобы не сожалеть об этом. Идеальные зрители.

Но, вероятнее всего, сегодня придут такие же голодранцы, как и сами выступающие. Может быть, даже беднее. Они всегда первыми узнают новости и рады возможности увидеть хоть что-то разнообразящее унылые, скомканные дни, полные голода и унижений. Увидеть, как кто-то унижается еще сильнее, кривляясь и стоя на голове на глазах целого города. Может, даже бросить добытым в ближайшей канаве комком нечистот, если настроение толпы будет соответствующее.

«Раз, два — ловите чужака...»

Пытаясь избавиться от звучащего в голове навязчивого мотива, он принялся развешивать яркие, недавно привезенные с юга полотна, огораживая сцену. Нужно просто пережить первый вечер, чтобы оплатить свое пребывание в городе монетой, а не посылать ночью кого-то из своих в казармы. Стража любила издеваться над заезжими, особенно над теми, кто заведомо лишен любых привилегий. А если не платить...

 

Он вздрогнул, вспоминая. Тогда, кажется, вечность назад, он был совсем мальчишкой, только начавшим выступать вместе со всеми. И он совершил ошибку. Упал, разревелся, разозлил толпу, вместо того, чтобы улыбнуться и превратить все в фарс, который она так любит. За то выступление они не получили ни монеты. Но, что еще хуже — именно за тем выступлением наблюдали стражники. Наблюдали и делали выводы. А потому ночью затребовали именно его — до смерти перепуганного, стыдящегося своей неудачи, готового в любой момент выцарапать глаза каждому, кто подойдет слишком близко, мальчишку. Они ухмылялись, требуя со старика плату, а тот только вздыхал, молча сцепив пальцы в замок. Только годы спустя стало ясно, что старик тогда еще прекрасно знал, чем все закончится.

И что избежать конца нельзя.

Он отказался идти со стражами. Посмел сопротивляться, когда его попытались увести силой. Взбешенные, они силой выволокли из толпы циркачей девчонку — такую же, как он сам, может, чуть младше. Он даже помнил, как сам уговаривал ее пойти со стариком, бросив деревню, в которой ее почти оставили калекой. Она совсем недавно перестала нервно вздрагивать при звуках человеческой речи. И даже иногда улыбалась ему, пока он отрабатывал трюки.

Он кричал, пока стражи удовлетворяли свою похоть. Прямо там, на площади, под ободряющие крики случайных зевак. И доносящуюся из-за угла песенку: «...три, четыре — разводите руки шире! Пять, шесть — вас он может съесть!»

Он рвался, пытаясь достать до стражей. Но его держали. Крепко держали свои же, и крепче всего — старик.

Он рыдал, когда почти потерявшей сознание девчонке перерезали горло.

А потом... Его уже не держали, но он был не в силах пошевелиться, смотря в мертвые глаза отрубленной головы, брошенной к его ногам.

Глаза, после смерти ставшие совершенно белыми.

 

«Семь, восемь — в печь мы его бросим!»

Звонкий смех вернул его из темных и мрачных глубин воспоминаний, к которым он предпочел бы не возвращаться. Помост был готов. Зрители начали собираться.

Он медленно сделал глубокий вдох и, широко улыбаясь, вскочил на шатающиеся доски. Пока старик удивительно громким для его возраста голосом призывал «честный людей» поддаться южным чарам, добытым циркачами из жаркого, как ад, и прекрасного, как рай, города, он скинул сапоги и осторожно прошелся по помосту, прислушиваясь к вибрации досок и запоминая каждую щель. Но вот толпа начала нетерпеливо ворчать, и пришло время чудес. Тех чудес, которые приводят в восторг, пьянят и ударяют в голову, заставляя мечтать о несбыточном и, что важнее — расставаться с деньгами без сожалений.

Под яростный рев десятков глоток он уворачивался от стрел, которые разрешалось пускать всем желающим. Танцевал на остриях зажатых между досками кинжалов. Жонглировал горящими факелами. Исчезал с помоста, чтобы оказаться за спиной какого-нибудь зеваки и, смеясь, закружить его в вихре пестрых платков под ритмичный перезвон и стук бусин в развевающихся волосах.

Он больше не допускал ошибок. Каждый шаг, каждый взгляд и вдох были просчитаны и выверены в сотне тренировок. Он мог повторить все выступление в любой момент, с любого движения, ни разу не сбившись. И за это толпа была щедра к нему, платя не за день, но за декаду его жизни рядом с ними. За то, чтобы в любой вечер снова увидеть яркое безумие красок, почувствовав дыхание чужих стран и пустынных земель среди смрада города.

И так — вечер за вечером. Лишенные смысла движения, механическое повторение заученного, игра с памятью в прятки и глубоко въевшийся страх допустить хоть одну ошибку и вновь увидеть абсолютно белые глаза, в уголках которых застыли кровавые слезы.

Но пока ошибок нет. И можно вновь и вновь спускаться с помоста под восторженный рев, отдавать собранные деньги старику и бежать по пустынным улицам города, стараясь обогнать ветер, в косматой гриве которого запутались и пропали последние слова старой детской песенки.

«Девять, десять...»

 

13. The Death

— Тебе нравится быть человеком?

Вопрос застал его врасплох, когда он развешивал сушиться только что выстиранную одежду. Остались позади города, олицетворяющие зло и опасность, а до ближайших поселений добираться не меньше пяти дней, и он выдохнул было свободно, с головой погрузившись в простые бытовые заботы. Но, как оказалось, рано.

— Я не знаю, какой ответ будет правильным, — тяжелая драпировка, обычно украшающая шатер их предсказательницы, с громким хлопком опустилась на растянутую веревку.

— Боишься получить полотенцем по шее за неверный ответ? А я-то думал, что ты уже вырос, — старик беззлобно расхохотался, усаживаясь на одну из пустых перевернутых корзин. — Так что, нравится тебе быть человеком?

— Нет, — он помедлил, закрепляя на веревке ткань, и добавил тише, — не знаю. Это так сложно: не знать, кто ты такой и где твое место, просыпаться от ночных кошмаров и гадать, не было ли это призраком прошлого, которого ты не помнишь. Постоянно ощущать, что успел забыть гораздо больше, чем можешь знать. Видеть зло и не иметь сил противостоять ему пусть даже большим злом. Знать, что справедливость — иллюзия, но продолжать ее искать. Пытаться найти грань между тем, кто ты и тем, кого из тебя пытаются сделать, приписывая тебе что-то. Люди ужасны.

— И все-таки ты не сказал твердое "нет".

— Мне кажется, что из человеческой ограниченности берет начало какая-то иная сила. Просто чтобы ее понять и использовать, нужно стать настоящим человеком. Не отягощенным грузом памяти о прошлом из совершенно другой жизни, виной за совершенные века назад проступки. С чистой Судьбой. Открытым для мира. Но... я, мы все здесь — не такие. И я не знаю, сможем ли мы такими стать, даже разобравшись каждый со своей виной. Мы ведь никогда и не были людьми.

— Но сейчас-то вы люди.

— Люди ли? — Он усмехнулся, заметив чуть поодаль подростков-шаманов, собравшихся вокруг своего наставника. Над ними то и дело сверкали молнии и собирались тучи, которые наставник с безграничным терпением разгонял раз за разом.

— Можешь поверить старому дураку, воспитавшему не одно поколение, — старик щурился на то и дело скрывающееся солнце, с усмешкой наблюдая за подростками, — Вы люди. Может быть, не совсем освоившиеся, все еще дурные, как только появившиеся на заре времен духи, многое не понимающее, но вполне люди.

— Но ведь человек — это не просто мешок костей и мяса, сложенных в определенном порядке, — он раздраженно встряхнул добытую из недр очередной корзины скатерть.

— Нет. Человек — это еще и сомнения. И постоянный поиск своего места между абстрактным добром и не менее абстрактным злом, существование на самой грани и вера в то, что где-то есть существо более мудрое и благородное, способное взять и решить его проблемы.

— Но я не...

— Как же, — снова сухой смешок. — А кто до сих пор засыпает меня вопросами, пытаясь и свои ответы подогнать под мои, давно перестав искать свои собственные? Я видел твое последнее выступление. Отличная техника, настолько впечатляющая, что не каждый разглядит за ней холодную ненависть и отстраненность. Ты остановился, в своем поиске и решил равняться на меня: глупого мелочного старика, вся забота которого — сохранить живыми большую часть своих подопечных. Любой ценой.

Он отложил белье, внимательно уставившись на старика. Тот, потеребив бороду, продолжил уже в явном раздражении:

— Все, что я хотел сказать тебе сегодня, так это то, что ты — такой же, как люди в городах или деревнях. Вся разница между вами только в том, что у тебя есть возможность вспомнить и исправить свои ошибки. Знаешь, если я подобрал и выходил когда-то побитого камнями мальчишку, это не значит, что я стал для него богом и идеалом. Это значит, что я просто дал ему шанс жить и искать ответы на вопросы его жизни и дальше, только и всего. — Старик умолк на минуту и продолжил уже более мягко, — Тебя уже однажды подвела импульсивность и вера в собственную непреложную правоту. Может быть, пришло время наконец признать, что как бы тяжело ни было, ты — не единственный, кто страдает. И что твое раздражение и ненависть вызваны не столько окружающими нас людьми и их поступками, сколько тем, что где-то в глубине души ты видишь, как мало отличаешься от них на самом деле.

Он молча наблюдал, как старик, закончив свой монолог, поднимается с корзины, разминая затекшие конечности. Как тучи над подрастающими шаманами наконец превращаются в пушистые облачка и их наставник совсем по-детски радуется вместе с ними. В тишине, полной журчанием ручья и стрекотом кузнечиков, перестуком дятлов и нежной песней ветра в колокольчиках под навесом травников, тишине умиротворенной, какая бывает только в ясный день на лесной опушке, он ощущал теплую и тяжелую волну, накрывающую его с головой. Осознание, неприятие, сожаление — многое было в этой волне, но больше всего в ней было раскаяния. Ему казалось, что где-то рядом с облегчением рассмеялся старый шаман.

Но никого рядом не было, разумеется. Только чересчур наглая белка, попытавшаяся было запрыгнуть в корзину с остатками выстиранного белья.

Он был благодарен старику за заботу. Но знал, что слишком закостенел в своей ненависти, чтобы двигаться дальше. Здесь и сейчас, в этой жизни, он уже ничего не сможет изменить, как бы ни уверял старик в обратном. Чтобы продолжать поиск, нужно освободиться от предвзятости, основанной на горьком, слишком горьком опыте.

А его опыт слишком свежий и раны, оставленные людьми в душе, до сих пор кровоточат... Он знал только одно лекарство, но опасался его. Одной глупой смерти было вполне достаточно.

 

Задумавшись, он не сразу заметил подошедшую Змею.

— Вообще-то уже готов обед, — женщина улыбалась, протягивая ему горшочек с похлебкой. — Причем давно. Но ты так глубоко в себя ушел, что пои подопечные не смогли до тебя докричаться. Между прочим, ты их здорово напугал.

— Прости, — он улыбнулся, покачав головой, — но сегодня я не буду обедать.

— Уходишь? — Она сразу поняла, что он хотел сделать. Многие из них, понимая что-то действительно важное, уходили искать новые ответы. «Покидают гнездо, которое уже не может предложить ничего нового», — говорил в такие моменты старик, «становятся на крыло, наконец-то, отправляются в действительно большой мир».

Он тепло улыбнулся, отвесив Змее глубокий поклон.

— Передавай остальным мои радость и покой, — традиционные среди них слова наконец-то обрели смысл.

— Мира твоей Судьбе.

 

Он уходил лесом, забираясь все глубже в чащу, веря, что на этот раз найдет дорогу. И когда вокруг сомкнулся холодный северный вечер, а с небес повалил густой снег, он понял, что не ошибся.