18. The Moon

В тишине отчетливо слышно, как свирепый северный ветер бьется о стекло, угрожая высадить оконную раму, ворваться в комнату и разметать кучу мелочей, угнездившихся на полочках. Сорвать со стен ловцы снов, опрокинуть баночки мха, заставить камни из разных мостовых и предгорий мира возмущенно грохотать, сталкиваясь друг с другом. Но больше всего ветру хочется задуть горящую в узорном подсвечнике свечу. Чтобы ее свет, отражающийся в десятке разноцветных полупрозрачных стекляшках, перестал плясать по стенам, рисуя картины странного и страшного прошлого.

Но чем больше я вспоминаю, тем меньше боюсь.

Ветер мудр. Он знает, что нельзя ворошить прошлое, к которому ты еще не готов. Но оконное стекло крепко, и ветру только и остается, что бессильно биться о него, наблюдая, как на пестрые ткани вокруг свечи ложатся руны, тускло мерцающие в разноцветных отблесках. Иногда кажется, будто то одна, то другая начинает ярко светиться, оставляя в полумраке яркий след. Эти следы, эфемерные, остающиеся только на радужке глаз, догоняют друг друга, сплетаются, образуя завораживающую вязь. Начни расплетать ее — и окружающий мир померкнет, наполнится запахами и звуками давно минувших веков. И вот уже руки покрываются шерстью, а пальцы, едва касающиеся теплого дерева рун, обрастают крепкими когтями. Нет больше маленькой комнаты, нет подушек и колокольчиков, ленточек и клубков пряжи — есть только бескрайнее поле и высокий курган, окруженный полынью и мятой. А ветер, свободный и сердитый, подталкивает в спину, словно говоря: не слушаешь меня, так беги вперед.

И я бегу. Бегу вниз, спускаясь с кургана по спирали, боясь упасть и кубарем скатиться в заросли полыни. Бегу, закрыв глаза, и от восторга замирает сердце. Прорываюсь через траву, то и дело выпрыгивая из нее, чтобы схватить зубами светлячка. И пока я бегу, покрытое пылью прошлое становится сияющим будущим, которое придется прожить снова, чтобы вспомнить.

Мимо проносится озорной дух, совсем юный и бесконечно удивленный. Но я уже помню его восторг, надежду и боль, и самая большая его глупость давно отпечаталась в моей — нашей — памяти, прошедшей через смешливого циркача и старую шаманку. Все остальное лежит слишком глубоко для меня. Боюсь, чтобы вспомнить и это, может не хватить целой жизни.

Запах луговых трав, пробивающийся через ароматы мяты и полыни, сводит с ума, и хочется бежать, не останавливаясь, до самого низа, чтобы коснуться лапами ночной росы и отправиться вдаль. Что-то глубоко в душе рвется туда, подальше от кургана, в манящую, душистую бесконечность. Это "что-то" точно уверено, что бежать по прямой — легче и приятнее, но мне страшно. Страшно заблудиться в том прошлом, что кроется среди луговых трав. Оно слишком старое, настолько старое, что иногда мне кажется, будто сознание мое не выдержит даже соприкоснуться с ним, не то, чтобы окунуться и прожить.

Но восхитительная полная луна, встающая где-то там, впереди, так сладостно зовет за собой... Вперед, через морщинистые руки старой женщины, вперед, мимо перестука бусин в волосах юноши, мимо пожаров и наводнений, мимо городов и леса, мимо смерти и рождения, вперед, туда, где не было еще ничего, только...

Резкий порыв холодного ветра сдирает мех и кожу, заставляя корчиться от боли. Луг, курган, запахи и безумная луна — все исчезает в один миг. Окно все-таки раскрылось, впустив сердитые ледяные порывы. Погасшая свеча сиротливо валяется на полу, заливая воском ковер, а руны безжизненными кусочками дерева раскиданы по столу. Но мир перед глазами все еще плывет, словно тело еще не осознало, где оно, а главное — чье оно. Болезненная слабость растекается по мышцам, еще не до конца определившимся, какая реальность — реальна. Был ли бег, полный восторга? Было ли сидение за столом в полной неподвижности? Был ли горький привкус полыни или едкий запах воска? И хочется бессильно рыдать, пока разорванная надвое сущность пытается собраться воедино.

А ветер, свирепый северный ветер, хохоча треплет перья и поет голосами всех колокольчиков комнаты, то ли с издевкой, то ли сочувственно сообщая: вот она, жизнь. Еще новая, но уже обросшая все теми же старыми ошибками и недосказанностями. Шанс в очередной раз распутать тугой узел судьбы или снова сдаться, покоряясь неизбежному.

Но скоро рассвет, а за ним — новый день. Днем все кажется легче, и тоска по утерянному не кажется такой острой. Днем проще найти выход из лабиринта памяти, найти смысл в самых безумных поступках и решить, как жить дальше с этим грузом. А сейчас... сейчас я закрою окно, распахнутое ветром, уберу руны и свечу, поправлю любимый пестрый ловец снов — и в очередной раз попытаюсь придумать, как исправить самые большие глупости, скопившиеся за долгие, долгие жизни в этом мире.

 

19. The Sun

 

"Без смерти нет прогресса".

Не помню, из какого бесконечного потока на меня оскалилась эта фраза, но так ли это важно? Она просто пришла. И теперь никакой ветер не может вытряхнуть ее из моей головы, разве что...

— Это страшная глупость, — сообщаю своей тени, бегущей впереди по заросшей травой тропинке. Тень не отвечает. Зато окружающий лес кажется заинтересованным, и я продолжаю уже для него: — Какой прогресс там, где нет памяти о смерти? Вот что важно. Можно умирать десятки, сотни раз, но пока ты не вспомнишь хоть один из них — как сможешь двигаться дальше?

Лес смеется, тихо шелестя листьями. Этот шелест не менялся никогда — его слышал маленький оборотень, в его отзвуки вплетался стук бусин циркача, вслед за ним уходила шаманка. Но лес, его голос, где бы мы не находили друг друга, всегда оставался неизменным. И он это понимает, в отличие от меня.

На тропинку выбегает пес. Мокрый и счастливый, он неожиданно замирает передо мной, настороженно принюхиваясь. Я молча смотрю на него, но загривком ощущаю, как встает дыбом шерсть. Пес припадает на передние лапы, готовый к атаке... но зачем? Мы оба знаем, что из этого выйдет. Как знаем и то, что только я могу что-то изменить сейчас, когда пес понял, кто стоит перед ним. Сама его природа не позволит просто уйти. А потому я глубоко вдыхаю, улыбаясь уголками губ, и делаю шаг в сторону. Пес успокаивается и повторяет мое движение.

Наверное, со стороны кажется, что мы одновременно уступили друг другу тропинку и мирно пошли дальше.

Закат согревает спину, нежно и ласково, но я все равно не оборачиваюсь. Пока алый шарик не закатится за горизонт, я не смогу повернуть назад, как бы мне этого не хотелось.

— Да, конечно, — я вздыхаю, останавливаясь в корнях высокого, старого дерева, растущего у берега реки. — Что толку помнить что-то, если ты не можешь сделать из этого выводы, правда? А что толку в этих выводах, если ты ничего не можешь изменить? Нельзя смотреть на солнце, если однажды твои глаза сгорели. Просто не выйдет.

Кора дерева теплая и шершавая. Можно закрыть глаза и прислониться к нему, вдыхая окружающие запахи: свалявшаяся шерсть, речная тина, старое, забытое гнездо, уже почти развалившееся в труху. Прошлогодние листья и свежая трава, малина и мокрый, спрятавшийся за поросшим мхом пнем гриб. Запахи успокаивают и кажется, что дерево обнимает своими тяжелыми ветвями, обещая, что все наладится. И хочется ему верить — отчаянно, до слез хочется.

— Скажи, — мой шепот кажется слишком резким здесь. — Знать, сколько глупостей было совершено в прошлом, понимать, что их не избежать, и постараться сделать так, чтобы в будущем, при всем желании, не было даже возможности их повторить — это действительно выход? Кажется, раньше мне казалось, что это хорошая мысль. Но теперь... может ли простое изменение внешнего как-то помочь?

Лес молчит. Дерево молчит. Река, и та на краткий миг перестает журчать, и вокруг остается плотный кокон тишины, уютный, но вместе с тем пугающий, потому что в этой тишине зарождается ответ на мой вопрос. Этот ответ исподволь проникает в сознание и растворяется в нем, оставляя понимание и ноющую пустоту. Но стоит открыть глаза, как пустота наполняется яркими красками леса. Отдаленный рокот грома разбивает тишину на мелкие-мелкие кусочки, безвольно падающие в траву и теряющиеся в ней. Теперь запахи кажутся более яркими, а звуки — громче и радостнее.

И это — тоже ответ. Только обдумывать его придется немного дольше, привыкая к такой постановке вопроса. А пока... Закатные лучи, огибая ствол старого дерева, все еще согревают спину. Нежно и ласково, но я все равно не обернусь.

Ведь пока алый шарик не закатится за горизонт, я не смогу повернуть назад, как бы мне этого не хотелось.

 

 

20. The Judgement

 

Сидя у корней старого дерева и слушая тихий плеск волн, я раскладываю на земле исписанные листы. Здесь все: радостный бег через лес и упоение священными песнопениями, шум рынка и дым трубки, сушеные травы и нити ловцов снов. Все, что удалось собрать и превратить в слова. Каждая минута странной, немного горькой судьбы одного-единственного оборотня. Солнце все еще не село за горизонт, а значит, у меня есть время еще немного подумать о ней.

Задумчиво теребя перья, превращенные в серьги, я пытаюсь разложить листы так, как они должны идти: от самого первого вдоха до яростной бури в лесу. Но упрямый ветер раздувает записи, словно не соглашаясь с моим решением. В воздухе, принесенный им, разливается запах каких-то приторных цветов, и это мешает думать, отвлекая и заставляя поднять голову от бумаг, принюхиваясь. И в тот же миг ветер резко меняет направление, обрушивая на меня запах хвои, острый и густой аромат, от которого кружится голова. Мы смеемся, я и лесной ветер, и громким плеском нам отвечает река. А когда я вновь смотрю на листы, они вновь лежат в беспорядке.

Этот беспорядок обманчив. Когда-то мне казалось, что ветер просит меня забыть все, что было. Словно забытье может спасти от новых ошибок, сделать тело легким, а душу — совсем невесомой. Но тогда воспоминания сами начали находить меня, приходя во снах, открываясь среди ночных сугробов и в осенних листопадах. Они жгли меня изнутри, терзая сердце и разум, и мне казалось, что я схожу с ума. Было горько, пусто и бесконечно одиноко.

Поэтому теперь, внимательно изучая лежащий у ног беспорядок, я вижу в нем систему. Как одни события притягивают другие, во что превращаются ошибки и почему иные из них перестают меня преследовать. Целый ворох бумаги оказывается разбросан вокруг, — это те события, которые не приводят к самым страшным последствиям. Они просто прошли, затерявшись в веках, и если я и помню о них, то только потому, что они служили фоном для действительно важных вещей. Даже если они такими не казались.

"...слушай, внимательно слушай песню ветров", — насмешливо шелестит лес, пока я откладываю выбранные ветром листы в отдельную стопку. Он прав. Как и всегда.

Восемнадцать страниц. Восемнадцать воспоминаний, выхваченных из общего потока и буквально сунутых мне под нос, как нерадивому ученику, в который раз не подготовившему уроки, как будто у судьбы начало заканчиваться ее бесконечное терпение.

"...никогда не пытайся примерить на себя жизнь человека, маленький оборотень", — укоризненно журчит река. Я делаю глубокий вдох, еще раз, — в сотый или уже тысячный? — погружаясь в эти восемнадцать историй о собственном прошлом. Проживая их и пытаясь понять. Снова кричу от боли и захлебываюсь радостью, смотрю на старый, давно всеми забытый мир и чувствую, как по щекам стекают слезы.

"...где есть радость, есть и печаль, где есть хвала - всегда будут проклятия, а каждая новая жизнь идет рука об руку со смертью".

Открыв мутные от влаги глаза, я смотрю, как за зелеными кронами полыхает зарево пожара, как там, вдалеке, люди бегут, спасаясь от обломков рушащихся зданий.

Ничего не остается неизменным. Ни я, ни тот самый мир, который так понравился маленькому, наивному оборотню. Этому миру пришлось подойти вплотную к смерти, чтобы глупый, старый оборотень наконец смог все осознать. И не просто осознать и понять, решив, будто судьбу можно побороть, просто сделав все наоборот в тщетной попытке что-то исправить. Принять всем сердцем и душой все, что было совершено... и только тогда отпустить.

Восемнадцать страниц. Восемнадцать историй, придавленных камнем, остается лежать на берегу реки, когда солнце, наконец, окончательно падает за горизонт.

 

 

21. The World

 

Ночь приносит прохладу и освобождение. Ночью мир становится другим, совсем немного, но достаточно, чтобы это почуять. Все, что когда-либо приходило в него, приходило через ночной мрак, следуя за горящему, подобно маяку, едва различимым серебристым лучиком лунного света. И точно так же покидало его, научившись находить выход из петель и узлов Судьбы.

В опустившихся сумерках я поворачиваюсь спиной к догорающему зареву пожара и открываю глаза, вдыхая прохладный, пряный воздух летней ночи. Ветер, радостно хохоча, проносится мимо, подгоняя и предлагая попытаться обогнать его. И я бегу. Бегу за оседлавшим смешливый ветер вороном, запинаясь о корни засохших деревьев, бегу мимо удивленных собак, искавших приюта в лесной глуши, бегу, позволяя себе опьянеть от ароматов хвои и полыни. Испуганный заяц забивается под куст, завидев меня, но мне нет до него дела. Кому нужен заяц, когда его добыча — целый мир?

Лунный свет осторожно гладит меня по спине, и я бегу еще быстрее, опускаясь на все четыре лапы и на крутых поворотах тропинки помогая себе хвостом. И какое мне дело до удивленного человека, рассыпавшего корзинку грибов? На секунду, пробегая мимо, я ухватываю зубами нить его жизни, — просто дразня, и отпускаю, уже зная, когда и как она оборвется. Ветер с хохотом сбивает с него шапку, и мы бежим по лесу, грозно скрипящему и шумящему кронами деревьев. Он снова чувствует себя молодым, и попросту не может сдержаться. Но человек пугается и убегает прочь, забыв и шапку, и свои грибы. Он будет считать этот лес злым, проклятым местом. Что с него взять.

А я бегу вперед, на свет старого, самого старого маяка, ведущего на большую поляну под сенью дерево, в ветвях которого до сих пор колышутся на ветру сотни ленточек и нежно звенят колокольчики. Бежать придется долго, но мне уже все равно. Я чую запахи мира, слышу его шепот и больше не чувствую тяжести воспоминаний, — эта свобода придает сил и уверенности, что на этот раз я все делаю правильно.

А если нет... чтож, Судьбе придется сплести новую петлю и набраться терпения.

Как и мне.